Атака была пугающе быстрой, но нервы Эдриенн были напряжены до предела, и она увернулась за долю секунды до того, как нож взмыл вверх. Если бы Мэрион целилась в какую-нибудь другую часть тела, она, вероятно, попала бы в цель, но клинок издал низкий свист, пролетев мимо Эдриенн, и вонзился в пол.

– Прости меня! – воскликнула Эдриенн, пнув Мэрион в ногу. Девушка упала, повернулась и схватила лампу.

Ей нужен свет, вот почему она напала на мою руку, а не на лицо.

Раздался хруст стекла, когда Мэрион сжала колбу руками. Эдриенн, зная, как жизненно важно пламя для ее безопасности, попыталась вырвать лампу, стараясь не опрокинуть ее и не погасить пламя. Лицо Мэрион исказила гримаса, в точности повторявшая гримасу Элеонор, когда ее пальцы крепче сжали стекло.

Это был нечестный бой. Мышцы Эдриенн уже были напряжены до предела, а у Мэрион было преимущество в росте. Лампа ударилась о пол. Стекло разбилось вдребезги, а металлический держатель согнулся.

– Нет! – стекло врезалось в руки Эдриенн, пока она пыталась спасти пламя, но было уже поздно. Чернильные тени окружили ее, настолько густые, что она почти могла ощутить их вкус, и сомкнулись вокруг.

Она знала, что будет дальше. Мэрион, сделав свое дело, отступила на шаг, и ее лицо снова приняло отсутствующее выражение. Элеонор, сантиметр за сантиметром, выползала из подвала. Ее ужасная фигура извивалась в проеме, а один-единственный глаз сверкал в лунном свете, пока она готовилась вонзить зубы в теплую плоть.

Эдриенн поежилась и оглянулась. Одно из прямоугольных окон в конце коридора было разбито, а дверь оставалась открытой. Наверное, Мэрион разбила стекло, чтобы попасть в дом. Ее машина должна была стоять на подъездной дорожке. Ключи даже могли оказаться в замке зажигания.

Но это означало бы бросить Вольфганга, и попытаться убежать от трупа… в прошлый раз это не очень-то хорошо сработало.

Нужно найти еще источник огня. Эдит всю жизнь готовилась к этому дню – наверняка у нее были запасные лампы?

Если и так, то Эдриен не знала, где их искать. Камин был забит сажей, а растопка закончилась. Единственным источником огня в доме были…

Свечи на чердаке.

До появления Элеонор оставались считанные секунды. Мэрион стояла рядом, готовая швырнуть Эдриенн обратно на пол, если та попытается убежать, ее силуэт виднелся в слабом лунном свете. Эдриенн потянулась к лампе, схватилась за витую металлическую ручку и подалась вперед.

Когда Мэрион протянула руку, чтобы опрокинуть ее обратно на землю, Эдриенн разбила лампу о голову девушки. Марион издала что-то похожее на сдавленный крик, а затем рухнула на пол.

– Еще раз прости! – Эдриенн бросилась к столику рядом с лестницей. Мэрион недолго будет оставаться внизу, и щелкающие звуки уже отдавались эхом от двери подвала. Эдриенн схватила спичечный коробок, который уронила, когда пыталась зажечь лампу. Коробок был почти пуст, но она вытряхнула одну из спичек, чиркнула и поднесла ее к черному дверному проему. Голова и туловище Элеонор торчали наружу так, что казалось, будто какое-то уродливое насекомое выползает из-под земли. Ее единственный целый глаз расширился, когда свет спички осветил ее, и она с надтреснутым воплем вернулась обратно в подвал.

Спичка погасла почти сразу же, как исчезла сама Элеонор. Эдриенн начала карабкаться вверх по лестнице так быстро, как только позволяла ее искалеченная нога. Миновав четвертую ступеньку, она зажгла еще одну спичку. Она подняла ее над перилами, зная, что свет был слабым, но все равно доставал до основания лестницы, а затем опустила, когда пламя начало обжигать ей пальцы.

Она повторила то же самое с оставшимися двумя спичками, понимая, что с каждым шагом все дальше отодвигается от двери, а крошечное пламя, уже не справлявшееся с тенями внизу, представляло всю меньшую угрозу для мстительного духа.

Вершина лестницы была в поле зрения, когда она выбросила последнюю спичку, поэтому Эдриенн выронила коробок. Споткнувшись на последней ступеньке, она поднялась на ноги и, пошатываясь, пошла по коридору к темной чердачной лестнице.

Лунный свет проникал через обе открытые двери. Он позволял ей видеть путь и освещал висевшие там картины. Они больше не были неподвижны. Люди на них двигались, сопротивляясь и борясь, когда зубы, ножи и когти отрывали их конечности и заливали пол кровью. Ужасные образы повторялись, проигрываясь вновь и вновь. Это были правдивые до жестокости воспоминания о кровавой кончине семьи Эшберн. Только портреты Эдит оставались неподвижными.