Слёзы катились по её щекам, она не пыталась их скрыть. Её пальцы дрожали, и она в отчаянии закрыла лицо ладонями. Саша осторожно убрал руки с её плеч, словно не смел прикасаться больше, но тут же, не выдержав, снова притянул её ближе, уже не думая о том, кто может увидеть.

— Тише, пожалуйста, — его голос был полон тревоги и нежности. — Ты думаешь о них, но ты никогда не думаешь о себе. А я вижу, как это тебя рвёт изнутри.

— Не дави на меня! — вскрикнула Марина и всхлипнула ещё сильнее. — Ты не понимаешь… каждое твоё слово будто прибивает меня к полу. Я и так разрываюсь. Я и так знаю, что люблю тебя больше жизни, но через это я переступить не смогу.

Саша закрыл глаза, глубоко вдохнул, пытаясь справиться с собственными чувствами. Но видя, как она плачет, как дрожит, как закрывает ладонями лицо, он уже не мог сохранять маску спокойствия. Он взял её за руки, мягко отвёл их от лица и посмотрел прямо в глаза.

— Я не прошу. Я не требую, Марин. Но знай, что я чувствую то же самое. Эти два года… я пытался забыть. Не получилось. И теперь, когда ты рядом, я вижу, что и у тебя не получилось.

Марина зажмурилась, головой качнула отрицательно, слёзы текли по щекам.

— Тем хуже… — прошептала она. — Тем хуже, потому что я всё понимаю, но всё равно не могу.

Она плакала уже в полный голос, надрывно, будто из неё вырывали самое сердце. Саша крепче сжал её ладони, прижимая их к своей груди, и искал слова, которые могли бы облегчить её боль. Но каждая попытка, каждое «я с тобой» или «мы справимся» лишь сильнее давила на её совесть. Марина рыдала ещё сильнее, с каждым его словом, потому что он дорог ей до безумия. Слёзы катились по щекам, но она уже не пыталась их остановить. Саша держал её ладони у себя на груди, его пальцы крепко, почти болезненно сжимали её, словно он боялся, что стоит отпустить и она исчезнет. Они стояли так несколько секунд, и время будто застыло.

Марина первой заговорила, голос был хриплым от рыданий.

— Мы сказали всё, что могли. Но дальше… я не знаю, что дальше.

Саша опустил взгляд, дыхание сбилось.

— Я тоже не знаю.

Он провёл пальцем по её ладони, словно хотел запомнить каждую её линию. Слишком медленно отпустил, будто проверяя, не удержит ли она его сама. Но Марина не удержала.

Она вытерла слёзы тыльной стороной руки и отвела взгляд.

— Наверное, сейчас правильнее ничего не решать.

— Наверное, — согласился он, но в голосе звучала такая усталость, что Марине стало страшно.

Марина шагнула в сторону, словно вырываясь из этого магнитного поля. Саша смотрел ей вслед, но не остановил.

— До встречи, — сказала она тихо, не оборачиваясь.

— До встречи, — так же тихо ответил он.

И каждый пошёл своей дорогой.

Марина вернулась домой ближе к полуночи. Квартира встретила её пустотой, но на этот раз тишина не казалась спасением, скорее наказанием. Она скинула туфли прямо в коридоре, прошла на кухню и включила свет. Отражение в окне показалось чужим, опухшие глаза, испачканная тушь на веках, смятая блузка. Она налила себе воды, но рука дрожала, и половина расплескалась на стол. Села, уставилась в пустоту. Мысли не давали покоя, лицо Саши, его голос, пальцы, сжимающие её ладонь. В груди всё ещё отдавало его теплом, хотя рядом его уже не было.

Ты любишь его, и он любит тебя, — повторялось в голове, но сразу же поднимался другой голос. Ты разрушишь чужую жизнь, если посмеешь. И это было невыносимо.

Она пошла в ванную, умыться ледяной водой. Но слёзы всё равно катились, она села прямо на пол, прижав колени к груди, и плакала до тех пор, пока не почувствовала полное истощение. Потом поднялась, накинула халат и легла, но сон так и не пришёл. Лежала с открытыми глазами, слушая, как за окном до утра гудят машины.

Саша в ту же ночь не пошёл сразу домой. Он вышел на улицу, шёл без направления по холодному ночному Нью-Йорку. Город шумел, огни мигали, но он ничего не замечал. Внутри было чувство потери, такое, которое невозможно объяснить.

Он дошёл обратно до набережной, сел на скамейку и долго смотрел на воду. Достав телефон, разблокировал экран. Несколько раз пролистал контакты, остановился на «Марина». Пальцы зависли над кнопкой, но он так и не написал. Закурил, хотя давно бросил. Окурок обжёг пальцы, но он даже не почувствовал.

Зачем я вообще вернулся? — думал он. — Чтобы убедиться, что всё кончено? Или чтобы снова вляпаться в это безумие?

Ему было плохо и от её слёз, и от собственного бессилия. Он знал, что Марина любит его. Но он так же ясно видел, она никогда не позволит себе шагнуть через совесть. И это убивало сильнее всего. Вернувшись домой под утро, он тихо разделся, лёг рядом со спящей Эмили и понял, что за долгое время чувствует себя чужим в собственной жизни.