Я спешу прочь, а Ронан бросается следом.

— Наоми, подожди! — он хватает за край моего рукава, но ткань выскальзывает из его пальцев. — Есть другой способ. Я могу изменить систему. Мы можем…

На его лице отражается отчаяние, как будто боль, что разрывает меня, мучает и его. Он побледнел, губы дрожат, как будто он не знает, что еще сказать.

— Изменить ее ради чего, Ронан? — кидаю я через плечо, уходя дальше.

Изменить ее ради того, чтобы трахать меня без последствий?

Глубокая, жгучая злость поднимается во мне, на него, на себя, на всю эту проклятую систему. Прятаться за ней куда проще, чем чувствовать боль, рвущую душу на клочья. Я слишком близко подлетела к солнцу, и обожглась о него, и теперь, я разбита и сломана.

Он стоит и смотрит на меня, его лицо искажено болью, а лунный свет играет в его волосах и на обнаженной груди. Он выглядит таким уязвимым, со скомканной одеждой под мышкой. Глядя на него, мне хочется плакать от проклятого стыда. Жгучая боль наполняет мои глаза, заставляя их слезиться, но слезы не идут. Они никогда не идут.

И я заставляю себя идти дальше, упрямо, шаг за шагом, цепляясь за эту ярость, только лишь бы уйти от него. Это одно из самых тяжелых решений в моей жизни, а моя жизнь легкой не была.

Ронан

Я сижу на краю кровати, обхватив голову руками. События прошлой ночи продолжают волнами проноситься в моей голове, а мое сердце сжимается от боли.

— Я должен был оставить ее в покое, — бормочу я. — Я не должен был к ней прикасаться.

Боги, я никогда не считал себя эгоистом.

Я не поднимаю головы, когда слышу скрежет ножек кресла по каменной плитке и шорох подушек, когда Хендрик опускается в кресло.

— Что ж, в чем тогда все удовольствие?

Я поднимаю глаза на его обычную самоуверенную ухмылку и хмурюсь.

— Я серьезно, Хендрик.

Он вздыхает.

— Расскажи мне еще раз, что произошло, Ронан. На этот раз связно.

Хендрик предлагает мне бокал с вином, и я неохотно беру его, делаю большой глоток и почти не чувствую вкуса. Мои мысли в полном беспорядке.

— У тебя был с ней секс? — снова спрашивает Хендрик мягким тоном.

— Нет. Боги, нет, но был бы, если бы она не ушла, — я провожу руками по лицу, признаваясь в этом. — Я не просил ее идти на бал сегодня вечером ради этого. Я просто хотел снова побыть рядом с ней, как когда мы были на охоте, и, признаюсь, потанцевать и почувствовать тепло ее тела. Я пообещал себе, что даже не буду пытаться поцеловать ее, но, когда она бросилась мне в объятия, я просто не смог сдержаться.

В моей голове невольно всплывает образ Наоми, сидящей на мне верхом. Ее черные волосы были в беспорядке, несколько локонов спускались к ее идеальной груди, которая колыхалась при каждом движении. Возбужденные соски, которые так приятно ощущались в моем рту, и кожа, мягкая как бархат под моими пальцами.

То, как ее прищуренные глаза сияли от возбуждения, когда она смотрела на меня, навсегда врезались в мою память, вместе с милым румянцем на ее щеках, когда я делал ей приятно. Я никогда не забуду ощущение ее влагалища, сжимающего мои пальцы каждый раз, когда я сгибал их внутри нее.

Тепло и влажно.

А потом она словно растаяла в моих объятиях, когда достигла оргазма, крепко прижимаясь и застонав мне в ухо.

Я хочу сделать это снова. Чтобы полностью раскрыть ее тысячами разных способов. В этом и заключается самая опасная часть. Я только что убедился, что не могу доверять самому себе с Наоми.

Я надолго закрываю глаза, чтобы собраться с мыслями.

Я хочу обладать ею каждую ночь до конца своей жизни, и все равно этого будет недостаточно.

Хендрик скрещивает ноги и откидывается на спинку кресла.

— Эта ночь — единственная ночь в году, когда ничего не имеет значения. Что бы ты ни делал, с кем бы ты ни делал, все равно. Маски стирают границы.

— Для нее это имеет значение, — ворчу я. — Ты не знаешь о ее травме. Боги, я эгоист, раз даже посмел прикоснулся к ней. Раз постоянно донимаю ее. Я просто не могу себя сдерживать.

— Я знаю больше, чем ты думаешь, — Хендрик проводит пальцем по краю своего бокала.

Я поднимаю брови.

— Она тебе рассказала?

— Нет, но у меня есть глаза. И уши, — он выдыхает. — В ее поселке люди хихикали за ее спиной, называя дочерью шлюхи, — от этих слов я застыл, и во мне поднялась чистая слепая ярость, но Хендрик продолжил. — А когда мы нанесли лорду Браноку тот небольшой визит, то, как он нахмурился при виде нее, в сочетании с тем фактом, что они выглядят, как две капли, было совершенно очевидным, что он ее отец и что она его за это ненавидит.