Каждый шаг моей мамы дается ей с трудом, и я вынуждена поддерживать ее каждый раз, когда она спотыкается о неровную брусчатку и чуть не падает на колени. Таверна находится всего в нескольких кварталах от нашей квартиры, но путь до нее кажется бесконечным.

Когда мы проходим мимо большого журчащего фонтана, две рано проснувшиеся женщины пересекают улицу с ведрами воды в руках, их пристальные взгляды мечутся между нами. Как только они оказываются позади нас, они шепчутся и начинают хихикать. Я слышу слова «это снова она» и стискиваю зубы.

Мы поворачиваем за угол, где Матиас Бейкер открывает ставни своего магазина, а его молодая жена суетится, раскладывая горячие буханки хлеба в корзины. Он хмурится на нас из-под густых бровей, и я не могу вынести осуждения в его взгляде.

— Позор тебе, Аделин! — шипит он, когда мы проходим мимо.

Я останавливаюсь и поворачиваюсь к нему, чуть не уронив маму.

— Не лезь не в свое дело! — срываюсь я на него. — И лучше никому об этом не рассказывай.

Он только качает головой и отворачивается от нас. Я с трудом заставляю себя уйти, хотя все мое тело жаждет ударить его по лицу.

Я быстрее тяну маму по улице, пока люди понемногу собираются, злобно глядя на всех, кто осмеливается посмотреть в нашу сторону. Одна женщина останавливается прямо перед нами, открывает свой большой рот и собирается сделать один из своих обычных язвительных комментариев, но я ее перебиваю.

— Иди дальше, Кэти. Твои дети разбегаются, — я прохожу мимо нее. Кэти оборачивается и видит, что двое ее малышей ускользнули из ее поля зрения и бегут по улице.

Моя мама совершенно не обращает внимания на комментарии, шепот и взгляды, но они режут мне душу. Она хрипит и крепко хватается за мою руку, и я просто увожу ее подальше от посторонних глаз в переулок, где ее рвет, пока желудок становится пустым.

Я помогаю ей подняться по ступенькам нашего дома, пока улицы не заполнились людьми. Нас видело достаточно много людей, и теперь они будут сплетничать.

С улицы слышен плач из нашей маленькой квартиры, и я сжимаюсь от стыда. Я открываю дверь и вижу хаос: все четверо моих младших братьев и сестер со слезами на глазах, а Дейрдре изо всех сил пытается их успокоить. Морри и Эван сразу же бросаются мне в объятия, шестилетний и восьмилетний мальчики чуть не сбивают нас с ног.

— Я так голоден, что болит живот. Можешь пойти на охоту? — Эван смотрит на меня ясными голубыми глазами.

Я глажу его по волосам.

— Я скоро принесу еды. Просто подожди, — меня охватывает чувство вины за ложь. У меня нет денег, а охота занимает время.

Дейрдре забирает маму из моих рук, ведет ее к табуретке и умывает ее лицо и руки тряпкой, смоченной в ведре с водой, все еще держа Кару.

— Мама, тебе кто-нибудь дал деньги? — спрашивает Дейрдре. Ее тело напрягается, когда она затрагивает эту тему.

Мама только качает головой.

Дейрдре бросает на меня взгляд.

— У тебя поздняя смена. До начала работы еще несколько часов.

Я киваю ей.

— Ты справишься здесь?

— А у меня есть выбор? — она разводит руками. — У меня когда-нибудь он был?

Я надеваю свою самодельную кожаную охотничью броню. Это не что иное, как корсет из вываренной кожи с распашной юбкой до колен. Я беру остальные ножи, привязываю их к бедрам, а затем — колчан со стрелами и лук.

Это оружие хорошего качества, о котором я никогда не могла бы и мечтать. Воспоминания о том, как я его получила, до сих пор преследуют меня, но мертвому человеку оно не нужно так, как мне.

Новая волна вины накрывает меня, когда я покидаю этот дом с тремя плачущими детьми. Дейрдре в отчаянии, а мама судорожно рвет в ведро. Эти звуки преследуют меня по улице, даже когда я уже слишком далеко, чтобы их слышать.

Ярость, сильная как буря, проносится по мне, волна за волной. Я не вижу людей вокруг себя и не слышу их голоса, я просто прорываюсь сквозь них.

Мне следует направиться прямо в лес, чтобы проверить кроличьи ловушки в надежде, что моя семья сможет поесть чего-нибудь горячего и мясного, но сначала нужно свести счеты.

Я не задумываясь врываюсь в таверну «Танцующий медведь». Худощавый бармен вскакивает из-за стойки и чуть не роняет кружку, которую натирает. Я иду по липкому полу, не обращая внимания на запах прокисшего пива. Тиммис отступает от меня, его черные глаза нервно бегают, а длинные редеющие волосы прилипли к лбу.

— Кто это был? — рычу я, наклонившись над барной стойкой. — Кто с ней так поступил?

Тиммис поднимает руки.

— Я... я не знаю, о чем ты говоришь.

Я хватаю кружку и бросаю ее в стену за его головой. Керамика разбивается и падает на пол.