Медленно, но твердо Тимоха поднялся по ступенькам крыльца, остановился перед отцом.

Федот нахмурил седые брони, зло глянул на сына, с обидой выдавил из себя:

— Пришел, шатун, креста на тебе нет...

Тимоха помолчал, глядя отцу под ноги, потом еще ниже опустил голову и проговорил тихо:

— Прости, тятя...

Федот снял руку с косяка, шагнул в сторону от двери, пропуская сына.

Тимоха твердо переступил порог отчего дома. За ним, опустив голову, шагнул в избу и Максимка. Федот зашел в дом последним, бормоча на ходу:

— Бога забыл, антихрист...

В избе все было по-старому. В переднем углу с детства знакомый квадратный стол, покрытый узорчатой скатертью, вытканной руками покойной матери. Над столом божница со старыми, потемневшими от времени иконами. Вдоль стен две длинные лавки. Над головой полати из почерневших сосновых плах.

Тимохе показалось, что от старости они маленько осели, стали пониже. Бывало, не доставал Тимоха головой до плахи, а сейчас пришлось чуть пригнуться, чтобы не стукнуться об нее макушкой.

На стене на деревянном колышке длинное полотенце с петухами на концах, знакомое с детства. Это тоже покойной матери работа. Все, как и было, ничего не изменилось, всюду следы трудолюбивых материнских рук, только самой матери, беспокойной, заботливой, ласковой и работящей, нет в избе. Не шаркают ее босые ноги по чистому полу...

Акулина молчала, притаившись за печкой. С ней Тимоха и не поздоровался. Он поставил ружье у порога, перекрестился на иконы, поклонился. Снял с плеч мешок, небрежно бросил на пол.

Максимка снял пониток, повесил его на полати.

В избе стояло тяжелое, напряженное молчание. Первым никто не решался сказать слово, и выходило так, будто не о чем и говорить этим трем мужикам после долгой разлуки.

Тут из-за печи раздался несмелый голос Акулины:

— На стол, поди, накрыть, поесть принести? Мужики-то с дороги проголодались. Не близко, чай?

Федот не ответил. Приняв его молчание за разрешение, Акулина вынесла полкаравая ржаного хлеба, прислонив к животу, разрезала и положила куски на углы стола. Погремев заслонкой у печки, в большой деревянной чашке принесла горячей похлебки. Максимка, не дожидаясь приглашения, сел за стол, откусил кусок свежего пахучего хлеба и с куском во рту сказал невнятно:

— Ты двигайся, Тим. Чего ждешь? А то простынет...

Тимоха устало опустился на лавку, исподлобья глянул на Акулину. Такая, как и была: сухопарая, неторопливая, чуть рябоватая. А хлеб хороший напекла — душистый и вкусный. И похлебка горячая да жирная.

Федот к столу не подвинулся. Пока сыновья хлебали, он сидел на западне, задумчиво облокотившись на колени, и думал, как поступить с сыном.

«Прогнать откуда пришел? Соседи осудят. Да, может, и сам уйдет. Без Фиски пришел-то. Значит, жить дома не станет. И пусть идет. Держать не стану».

Тимоха тоже думал про отца: «Постарел тятя. Волосы-то совсем белые. И борода побелела. Сгорбился малость. Обо мне небось думает. Все злится. А высказать, как бывало, духу не хватает. Терпит».

Максимка косил глаза то на отца, то на брата, не зная, как разбить это начавшее уже тяготить молчание.

— Пестерин, тять, еще не приезжал? — спросил он наконец.

— Не был еще, не был,— за Федота ответила Акулина.— Ждут мужики-то. Сказывают, скоро должен быть.

Максимка понял, что отцу не до разговоров, и не стал больше ни о чем спрашивать. Зато нарушил молчание Тимоха.

— Маму где схоронили? — спросил он у брата.

— Рядом с дедом Ипатом,— сказал Максимка.

— Сходим?

— Пошто нет-то? — согласился Максимка.— Сходим.

Тимоха встал из-за стола, помолился на иконы.

— Пойдем, Максимка...

Налимашорское кладбище было на самом высоком месте, на середине взгорка. Тимоха с Максимкой от дома, прямо, без дороги, поднялись по склону, зашли в небольшой лесок. Здесь в беспорядке торчали почерневшие деревянные кресты над низкими, заросшими травой могилками.

— Вот тут.— Максимка указал рукой на свежую еще могилку, уютно разместившуюся между двумя елочками.

Тимоха медленно подошел к кресту, сбитому из толстых, топором обтесанных плах. Снял шапку. С задумчивым, печальным лицом опустился у края могилки, перекрестился, закрыл глаза, прошептал:

— Прости меня, мама, прости... за все ..

И опять ему вспомнилась мать, безответная, добрая, работящая, поровну ласковая и к отцу и к сыновьям. Вспомнилось, как провожала его в тот далекий уже день: «Чует мое сердце недоброе, Тимоша...»