И без того весь Налимашор знал, что начинается торг, но Кондрат послушно обошел все дома и всем напомнил, чтобы несли пушнину. И к вечеру потянулись к дому десятского налимашорцы, кто с чем.

Первыми пришли Еремей с Авдотьей. Они принесли медвежью шкуру, дюжину беличьих шкурок и три овчины. Увидев шкуру, приказчик обрадовался, но не показал вида.

— Чего принес, старина? — небрежно спросил он.— Давай покажи свой товар...

— Так вот, худо нынче с товаром-то,— чуть выпрямившись, виноватым голосом сказал Еремей.— Я-то уж какой охотник, да и молодые обижаются. Не стало зверя совсем. Выбили. А то, может, ушел куда.

— Ну, поглядим,— также равнодушно сказал Пестерин и развернул медвежью шкуру. Он бросил ее на пол, расправил.

Шкура была большая, пушистая и заняла чуть не половину избы десятского. Приказчик опустился на колени и с привычной тщательностью стал ощупывать мех.

— Давно ли убил? — спросил он наконец.

— Так осенью нынче, как холодать стало,— ответил Еремей.— За липняком на овес повадился. Всю полосу измял, тропу вытоптал...

— Ерема там петлю поставил,— вмешалась в разговор Авдотья.— Три дня караулил. На четвертое утро попался, ворюга. Мой-то пришел туда, а он живой, в петле ворочается.— Ободренная вниманием приказчика, Авдотья сделала страшные глаза, подняла руки с растопыренными пальцами и, будто своими глазами видела расправу с медведем, заторопилась: — Злится, разбойник, рычит... Сожрать Ерему хочет. А мой-то с ружьем пришел. Не больно его запугаешь, лесовик он бывалый... Ерема-то как прицелится, да как пальнет, да еще раз как пальнет... Верно я говорю? — обратилась она к Еремею.

Тот промолчал, дав жене возможность продолжить рассказ. Авдотья с благодарностью взглянула на мужа и снова заторопилась:

— Вон куда пули-то попали.— Она опустилась на колени рядом с Пестериным и стала шарить по шкуре, отыскивая пробоины.— Вон куда да еще вон куда, в самое как есть в сердце...

— Так и было? — спросил Пестерин, обернувшись к Еремею.

— Так все и было, Силантий Никифорович,— за Еремея ответил Кондрат.— Вся деревня знает.

— Вставай, Овдя, не ползай! — строго сказал Еремей.

— Двенадцать пудов мясо-то потянуло,— вставая, продолжила свой рассказ Авдотья.— Сама на безмене вешала. Жирный был. Тридцать фунтов сала я из него выбрала. Всем соседям давала, никого не обидела. Оно лечебное, сало-то медвежье.

— Осталось сало-то? — Пестерин повернулся к Еремею.

— А как же! — поспешила с ответом Авдотья.— Оставила. Для вас, Силантий Никифорович, оставила. Знаю, что вы любите.

— Ну ладно,— встав в рост, сказал наконец Пестерин,— медведя твоего беру. Бабе своей возле кровати под ноги постелю. Она давно наказывала... Ну, давай, еще чего у тебя?

— Белка вот да овчинки малость.— Еремей протянул приказчику шкурки.

Пестерин, почти и не взглянув на них, бросил на пол, перебрал каждую руками, прощупал.

— Овчинки возьму,— сказал он,— хороши на них кудряшки. Черненькие... на воротник годятся. А белочка-то у тебя, старина, недоспелая. Рано промышлять пошел. Видишь на животах у них синие пятнышки? Не нужно бы и брать, да из уважения к тебе да к супруге твоей возьму. Последним сортом пойдут.

— Дак поздно нынче белка-то поспела,— словно оправдываясь, возразил Еремей.

— Ну, так то не моя вина,— развел руками Пестерин и спросил: — Какой товар на все это просишь?

— Ситчика бы мне на кофточку,— вмешалась снова Авдотья,— мучицы да соли...

— И припасов,— совсем уже робко добавил Еремей.— Совсем ничего не осталось — ни дроби, ни пороху.

— Дадим и ситчику, и пороху. У Пестерина расчет полный,— хвастливо сказал приказчик.

Он выбрал тюк цветастого ситца, отмерил три аршина, глянул на полную Авдотью, на глаз прикинул, сколько ей пойдет на кофту, прибавил с пол-аршина и с треском оторвал пальцами отрез от куска.

— Лучший ситец! — похвалил он свой товар. — Крепкий, ноский, красивый. Носите на здоровье, Авдотья Евдокимовна! Для вас ничего не пожалею.

— Щедрый вы человек, Силантий Никифорович,— лукаво улыбнулась Авдотья.— Спасибо вам душевное.

Потом Пестерин на безмене свешал два пуда муки, полпуда соли. Доверху насыпал Еремееву пороховницу, плотно сплетенную из бересты в виде бараньего рога, в маленький мешочек отмерил дроби. Из кармана вытащил крендель и одну тонкую длинную конфетку.

— А это в придачу, старина. Для Авдотьи Евдокимовны. Бабы сладкое обожают. А для тебя, старина, иной гостинец....— Он не спеша взял из угла четвертную бутыль, налил в глиняную кружку, поднес Еремею: — Пей на здоровье! Никого не обижу. Закон — тайга, черпак — мера...

Каждый раз, когда Пестерин заходил в амбар, Кондрат суетливо бежал за ним. И сейчас он вертелся тут же, с завистью поглядывая на соседа. Переминаясь с ноги на ногу, он глотал слюни, жалкими глазами смотрел на приказчика и повторял слащавым голосом: