— Да ведь так многие думали. В реке тебя искали и в лесу. А теперь-то все знают, что живой. Когда ты Фису... когда Фиса с тобой ушла...

— Да что же мы на снегу-то стоим? Пойдем в избу. Там наговоримся. Устал ты небось, озяб... Мороз-то нынче крепкий.

В избе было тепло, душно и дымно. Угли, ярко тлеющие посередине земляного пола, и лучина, воткнутая в щель возле окошка, еле-еле освещали черные, прокопченные дымом стены и такой же черный потолок.

Тимоха с Максимкой сидели рядом на лавке, разговаривали. Фиса, сидя на низенькой чурке у окна, меняла сгоревшие лучины.

Они только что поужинали. Фиса сварила уху, а Максимка угощал хозяев домашним хлебом и сушеной лосятиной.

А потом, как всегда у людей после долгой разлуки, пошли нескончаемые разговоры.

— Хлеб нынче в Налимашоре плохо уродился,— не спеша рассказывал Максимка.— Мы с тятей намолотили чуть побольше, чем посеяли. Еремей сказывает, что такого неурожайного года давно не было. Земли, говорит, истощали. И картошки немного уродилось. Теперь в деревне вся надежда на охотников. Добудут зверя — у зарымовского приказчика на муку променяют. Тогда ничего, тогда перезимуем. Да, может, сохатого с тятей убьем — тогда мяса будет вволю. Тятя все сам в лес собирался по перенове. Меня не пускал одного, да захворал вот... А дни-то уходят, вот и отпустил. Ну, не сразу, не надеется, видно, на меня-то. А я как пошел, решил подальше податься. У нас белки в этот год совсем мало, а куниц я и не видел. За всю дорогу одну нашли собаки, да и та ушла.

— А мама как? — слушая Максимку, спросил Тимоха.

Максимка помолчал немного, словно не мог найти слов для ответа, и вполголоса проговорил грустно:

— Так и мама не больно здоровая. Хворает часто. Бессонницей мучается. Жалуется — голова кружится. А все по дому бегает, все гоношится, как белка...— Он помолчал, задумавшись, и перевел разговор на другое: — А тятя нынче одного только лося убил. Теперь и лосей-то вроде меньше стало. На зиму барана зарезал на прошлой неделе. Телку зимовать оставили. Сена мы с тятей по речке с дальнего луга привезли да в лесу два стога поставили. Огород обкосили — тоже воза два набралось. Если телка хорошая будет, тятя Белянку резать хочет. Старая она уже. А рыжуха ожеребилась. Жеребеночек красивый, карий. Тятя говорит — хороший будет мерин. А за рекой мы нынче не сеяли: семян не хватило. Летом баню с тятей подрубили, а то нижний угол совсем подгнил, провалился. У тетки Фроси, Матвея нашего жены, сын родился. Трофимом назвали.— Максимка опять помолчал, раздумывая, о чем бы еще рассказать брату.

— А меня-то как? — спросил Тимоха.

— А чего тебя? — не понял Максим.

— Ну, соседи чего говорили, десятский? Тятя чего говорит?

— Тятя молчит, будто тебя и не было на свете. Соседям при себе слова не дает о тебе сказать. Сердится на тебя, видно, а может, жалеет. Как-то сам маме сказал: «Был бы Тимоха, не так бы жили. Руки-то у него, как у деда». И соседи тоже мало про тебя говорят. Чего говорить-то? Вот только по весне,— Максимка посмотрел на Фису,— опять стали говорить...

— Из-за меня, что ли? — вмешалась в разговор Фиса.

— Ну да... Собрались тогда у твоей избы, когда вы ушли. Шум подняли. А тятя туда и не пошел и маме не велел. А я был...

— Ну, был, и что? — заинтересовалась Фиса.— Что там обо мне говорили?

— Да всякое говорили,— не зная, как ответить, сказал Максимка.

— А что всякое?

Максимка глянул на брата, словно без его разрешения не смел говорить о Фисе. Но Тимоха одним взглядом одобрил его.

— Да так говорили, что раньше, мол, не водилось такого, чтобы кто ушел да дом бросил. Задрать бы, говорили, ей подол выше головы, завязать мочалкой да нагайками исхлестать, а потом в речку кинуть...

— А я так и далась,— улыбнулась Фиса.— Руки коротки у них стегать меня да топить! А кто же больше всех-то меня казнил?

— Домна больше всех. А Овдя — та за тебя. «Приведись, говорит, так-то, и я бы ушла. А что, говорит, ей век тут вековать да Захарку ждать? И Тимоха, говорит, не дурак. Что же он, один, что ли, в лесу жить будет? Не сробел парень, своего добился. А вы, говорит, всем миром прокараулили...»

Фиса опять засмеялась и тут же спросила:

— А десятский?

— А Кондрат все по улице бегал, тряс своей бляхой. «Я, говорит, все равно его достану, в каторгу сошлю!» А Домна ему: «Где тебе, говорит, Захаркину невесту прокараулил!» А он ей: «Не нужна, говорит, мне такая сноха, и Захару Кондратычу не нужна».

Он замолчал. Замолчала и Фиса. Тимоха, тот и слова не вставлял в беседу. Чтобы нарушить затянувшееся молчание, Максимка переменил разговор:

— Откуда у тебя, Тим, лось-то?

— Из речки я его вытащил в половодье. Теленочком был, да вот вырос, а все равно не уходит. Прижился, привык. И мы к нему привыкли. Вроде скотины. Колоть рука не поднимается. Пусть живет. Нам с ним веселее.

— Ну и пусть что хотят говорят,— подытожила Фиса.— Нет нам до них дела. Живем мы здесь как умеем, никому не мешаем. Ты при мне, и я при тебе. А больше нам ничего и не нужно.

— Ну ладно с разговорами,— сказал Тимоха.— Спать пора. Завтра по куницу пойдем.

— По куницу? — оживился Максимка.— А есть?

— Как не быть. Только ты не найдешь один-то. Места надо знать.

— Вот бы...— мечтательно произнес Максимка.— Тятя-то рад будет, и мама тоже.

— Без добычи от меня не пойдешь,— заверил Тимоха.— Фиса вот только как? — Он повернулся в ее сторону.

— А я что? — удивилась она.

— Спать-то мы в лесу будем. Путь не близкий.

— Ну и что?