— Ну зачем эдак-то, Силантий Никифорович? — печально глядя на разбитую монетку, виноватым голосом проговорил Кондрат.

— Сам видишь,— сказал приказчик,— дрянь какая-то, а не серебро... Ну вот что, старина. Золотишко-то я у тебя возьму.— Он отобрал желтые тяжелые монеты и выложил на стол.— Покажу хозяину. Уж он-то в этом деле толк знает. Его не проведешь. Всю жизнь с золотом дело имеет.

Отобранные монеты приказчик завернул в тряпочку и опустил в карман.

— Вот если возьмет Зарымов, тогда на тот год привезу тебе деньгами или товаром, как скажешь. Сполна расплачусь. За мной не пропадет, не обижу. У меня закон — тайга, черпак — мера.

— А теперь бы? — совсем робко спросил Кондрат.

— А теперь тебе кружку вина казенного. Для храбрости,— со смехом сказал Пестерин.— Небось страшно клад-то копать? А на тот год как приеду, то и расплачусь, если хозяину понравится. А не понравится, все в целости обратно доставлю. А бусы эти да железки шаманские — это все не годится. Оставь себе. Пусть в шкатулке лежат. А помрешь, пусть мужики их в гроб с тобой положат... Ну, мне пора.

Он вышел на крыльцо, подошел к саням, нагруженным пушниной, из-под сена вытащил начатую бутыль с водкой, налил в кружку и подал десятскому.

— Господи благослови,— перекрестился Кондрат,— дай вам бог здоровья... Добрый вы человек, Силантий Никифорович. Счастливой вам дороги...

Пестерин снова наполнил кружку, сам выпил, крякнул и спрятал бутыль под сено.

— Ну, будь здоров, старина, не поминай лихом. Жди к осени.— Он хлопнул нагайкой по голенищу, крикнул: — А ну, мужички, трогай! Закон — тайга, черпак — мера,— и привычно вскочил в сани.

Обоз не спеша, со скрипом тронулся с места.

И опять налимашорцы глядели в маленькие мутные окна... Теперь через год будет этот праздник. Да и праздник ли? Кому праздник, а кому огорчение. С каждым годом Пестерин все скупее платил за пушнину, да и пушнины становилось все меньше...

Не поживился на этот раз и Кондрат. Надеялся он на клад, а клад-то мимо проскочил. Он стоял как вкопанный, хмуро глядел вслед уходящему обозу и думал:

«Весна придет, наищу золота побольше. Зарымов-то добрый, сказывают, человек да щедрый. Знает, что к чему. Золото купит. Как золото не купить? А тогда и деньги будут».

Глава седьмая

ЦАРСТВО ШАМАНОВ

Весной, когда в лесу растаял снег и чуть подсохла земля, лунным вечером Кондрат украдкой пошел к своему заветному месту. На знакомой лесной полянке, освещенной лунным светом, сплошной пеленой серела прошлогодняя трава. Опавшие листья осинника надежно укрывали вскопанный кусочек земли. Но Кондрат хорошо помнил, в каком месте поляна уже перерыта, а в каком не тронута.

Ночной прохладный воздух будто сковал ветки деревьев и кустов. В мертвой лесной тишине был отчетливо слышен каждый случайный звук.

Легкие облака, похожие на стаю серых лохматых филинов, медленно плыли с запада на восток. Изредка они закрывали луну, и тогда по поляне медвежьей шкурой проползала холодная тень. Когда луна пряталась за облака, Кондрат торопливо копал землю, а когда большой серебряной монетой она выплывала на чистое небо, он так же торопливо перебирал комки влажной земли, пальцами растирая их в мелкие крошки. И все твердое, что попадалось, боязливо оглядываясь, совал в карманы.

«Добрый человек Силантий Никифорович, не обманет. За мое золотишко денег привезет...— думал Кондрат.— И Зарымов не дурак. Знает, что к чему. Всю жизнь с золотом занимается. А я к приезду Силантия Никифоровича еще золотишка накопаю... Кондрата Антоновича тоже, брат, не обманешь. Десятским не зря выбирали. Уважают меня в деревне, за ум уважают, за распорядительность. Вот только не прознал бы кто про золотишко. Народ жадный, узнают — разворуют...»

К полуночи тучи постепенно заволокли все небо. Пропала луна. Потемнело. А Кондрат, ничего не видя перед собой, все еще лихорадочно копался в земле, на ощупь искал золото.

Вдруг под руки ему попало что-то большое, твердое. Не то горшок, не то чашка.

— Дай бог золотишко...— обрадованно прошептал Кондрат.

Он погладил «горшок» руками, потер полой понитока. «Гладкое, круглое. Горшок, похоже. Может, с деньгами? Только легкий больно. А, вот тут что: высыпались деньги то! Дырки в горшке. Одна, другая... Ну, если высыпались, значит, тут же лежат. Посветлее станет — найдутся». Кондрат понюхал «горшок» — землей пахнет. Взял на зуб краешек.

От «горшка» отломился кусочек. Кондрат пожевал его. Вроде бы глина, а может, и не глина. Брезгливо сплюнул.

Тут между тучами проглянула луна.

Кондрат глянул на свою находку и задрожал, будто кто окатил его ледяной водой. Из рук глядел на него черными, пустыми глазницами человеческий череп...

— Спаси господь и помилуй,— прошептал Кондрат,— череп-то здесь откуда?

Он хотел отшвырнуть череп в сторону, но тут новая волна холода прошла у него по спине, по рукам, по затылку. Он отошел в сторонку и бережно поставил череп у подножия высокой ели.

Дрожь прошла. Но страшная слабость овладела Кондратом. Боязливо оглядываясь на череп, чуть белевший под деревом, он вернулся к раскопанной земле и сел на мох. Дышать стало трудно, в голове стучало, и сквозь этот стук вихрем проносились обрывки мыслей: