— Две недели с постели не вставала,— грустно поведал Максимка.— Всякий день о тебе вспоминала. В последний-то день пить попросила. Подал я ей квасу, она отпила маленько и говорит: «Не увижу, знать, больше Тимошу...»

Тимоха, низко опустив голову, долго стоял на коленях прямо на снегу. Над могилами, в верхушках елей, шумел холодный, порывистый ветер.

Наконец Тимоха встал, шапкой провел по глазам, всхлипнул, как ребенок, и, обернувшись к брату, сказал негромко:

— Ну пойдем, что ли?

— Пойдем, Тим,— отозвался тот.

Вернувшись с кладбища, братья застали в избе старшего — Матвея. Матвей пришел с женой. Тимоха протянул руку брату. Матвей поздоровался просто, будто день назад расстался с братом, осмотрел его с головы до ног, спросил спокойно:

— Совсем?

— Не знаю,— ответил Тимоха,— погляжу, как принимать станете.

— Все время так в лесу и прятался?

Тимоха промолчал.

— В деревне в какой небось батрачил, как наш Кузьма Ермашев,— вмешалась в разговор жена Матвея, Евфросинья.— Одному в лесу разве выдержать столько? Кто тебе там хлеба-то припасет?

— Погоди, Фрося,— мягко перебил жену Матвей и все так же спокойно спросил: — Фиску ты увел?

— Я,— не глядя на брата, продолжая раздеваться, ответил Тимоха.— А ты что, как на суде допрашиваешь? Ты теперь, говорят, десятским тут. Так, может, выдать хочешь?

В избе снова наступило тягостное молчание. Слышно было только, как у печки Акулина из корчаги наливает в кружку брагу.

Она нерешительно показалась из-за печи, подошла к Федоту, спросила чуть слышно:

— Пить-то станешь, Федот?

Федот медленно поднял голову, выпил брагу и медленно, с трудом выпрямился, будто на плечах у него лежал трехпудовый мешок.

Акулина вновь наполнила кружку и на этот раз подала Тимохе. Тот хотел было отказаться, но ему давно хотелось пить, и он, чуть отвернувшись от Акулины, принял кружку. Матвей дождался своей очереди, выпил и, уже собираясь уходить, спросил дружелюбно:

— Жить-то долго тут будешь или обратно подашься?

— Приказчика дождусь,— неохотно ответил Тимоха и мотнул головой в сторону своего мешка.— Пушнинки вот привез малость. Продам, а там видно будет. Вот так,

— Коли ждать станешь, заходи. Рады будем,— совсем уже дружелюбно пригласил Матвей.— Серчать мне на тебя не за что. Худого ты мне не сделал, и я тебе не сделаю.

Тимоха и тут смолчал, а про себя пожалел, что круто говорил с братом.

— И вы, тятя, заглядывайте, и ты, Максимка,— уже выходя за дверь, поддержала Фрося.— Брагу я наварила, приходите пробовать.

«Тихий у меня брат. В маму, знать, пошел. Этот худого не сделает. Не то что Кондрат...» — подумал Тимоха.

Глава девятая

НА МИРУ И СМЕРТЬ КРАСНА

Тимоха проснулся рано. Он спал на лавке, одетым. Под головой вместо подушки лежало какое-то тряпье.

Тимоха открыл глаза. В избе было темно, только чуть виднелись полати и печь. На западне громко храпел Федот. Акулина тонко попискивала носом на печи.

Тимоха осторожно, чтобы не разбудить никого, свесил ноги с лавки, встал и на цыпочках пошел за печку. В темноте нащупал кружку, черпнул квасу из корчаги, жадно выпил. Потом так же тихо вернулся на лавку, подложил руки под голову и стал вспоминать вчерашний день.

Сперва вспомнился ему Пестерин. Приказчик со своим обозом остановился в этот раз у Еремея. Утром Тимоха с Максимкой понесли туда пушнину. Принесли больше всех: столько, сколько они, никто в этот год не набил.

Пестерин радовался, но виду не показывал. Он долго и придирчиво, каждую по отдельности, разглядывал шкурки; трижды пересчитал их, потом куньи сложил в одну кучку, беличьи — в другую, а две блестящие, коричневые снова взял в руки, словно боясь, что Тимоха заберет их обратно.

— Даже соболишка раздобыл,— сказал он наконец.— Редко теперь соболишка-то попадается. Соседи ваши жалуются, будто зверя в округе не стало. Врут, шалопаи! Лень по лесу побродить как надо, вот и не могут добыть. А ты где соболишек-то взял?

— В лесу,— сухо ответил Тимоха.

— Верно, — согласился Пестерин. — Тайга-матушка широка, есть где разгуляться и зверю и охотнику!

Он положил соболей на кучу беличьих шкурок и с деланным сожалением сказал:

— А ведь пушнинка-то у тебя худовата. Печенки есть. Рано добывал...

Тимоха посмотрел суровым взглядом на приказчика и твердо сказал:

— Побойся бога, что зря-то говорить? А то я не знаю, что принес? Сам добывал, сам обдирал. Видел, чай, что несу.

— Ишь ты, взъерошился! Уж и слова сказать нельзя,— переводя все в шутку, сказал Пестерин.— Грамотешки, видно, малость нахватался... Уступить не хочешь?