Авдотья, стоявшая рядом с Пестериным, рвалась и свое слово вставить в беседу, но сдерживалась, побаиваясь Тимоху.

— Тут грамота нехитрая,— не сдался Тимоха.— Вот они, шкурки-то, на глазах. Все тебе принес. Всякий скажет, что добрая пушнина, а тебе бы все мужика обмануть...

— Ну ладно, не кипятись,— успокоил его Пестерин,— не обижу, сполна рассчитаю. У меня, знаешь, закон — тайга, черпак — мера...

— Да нешто Силантий Никифорович обманет кого? — не выдержала Авдотья.— Он человек добрый, таких поискать нужно. Ты-то вот больно прыткий. Свое возьмешь и чужого не упустишь...

Тимоха взглянул на Авдотью, и она, круто повернувшись, тут же торопливо вышла за дверь, будто вспомнила о каком-то неотложном деле.

— Твоя пушнина, мой товар.— Пестерин хлопнул нагайкой по голенищу.— Пойдем, выбирай, чего душа пожелает! Не обижу небось.

Они вышли в сени, где лежал товар. Пестерин слегка хлестнул нагайкой по кулю муки. Белым облачком поднялась над мешком мучная пыль.

— Мука что надо,— расхваливал товар Пестерин,— высшего сорта мука. Сам бы ел, да деньги нужны... Золотишко нужно, как покойный Кондрат говорил. Он, говорят, за золотишко и душу богу отдал. Только у него-то дрянное золотишко оказалось. Купец мой не взял. «Верни, говорит, обратно эти железки своему Кондрату». А хозяин мой знает, что к чему. От пушнины не откажется. Выходит, пушнина-то тоже золотишко...

Тимоха не сразу понял, о каком золотишке идет речь, но вспомнил, что рассказывали о Кондрате и о его кладе, перекрестился и сказал негромко:

— Бог с ним, царство ему небесное...

— Ситчика, может, или платочек женушке своей возлюбленной выберешь? — предлагал приказчик.— Бери, не скупись, у тебя и на это хватит.

— Ситчика непременно на кофточку Фиске своей дорогой,— вмешалась снова появившаяся Авдотья.— Ждет не дождется, чай, Фиска дружка-то своего, скучает...

Тимоха опять строго глянул на Авдотью, и она, прикусив язык, плавной походкой пошла в избу.

Потом Тимоха с Максимкой на себе перетащили к отцу два куля муки, два пуда соли, порох, дробь. Для Фисы Тимоха выбрал цветастого ситца и платок. Потом он принес от Пестерина две четвертные бутыли с вином, одну спрятал, другую поставил на стол и сказал брату:

— Поди-ка по деревне, Максимка, да пригласи мужиков. Выпьем с ними, чтобы обиду запить. Вот так...

К полудню пестеринский обоз ушел из Налимашора, а тут вскоре собрались в доме у Федота все налимашорские мужики. Тимоха налил вина в маленькую глиняную кружку и подал отцу. Но Федот пить не стал. Он молча отвел от себя кружку, посмотрел на Тимоху недобрыми глазами и сказал:

— Всю родню опозорил, шатун. Зла на тебя не хватает.

— Прости меня, тятя,— смиренно сказал Тимоха и сам выпил вино из кружки.

— Бог простит,— сердито буркнул Федот и сел в сторонке.

Потом чарка пошла вкруговую. Тимоха наливал и всем по очереди подносил вино. Никто не отказывался. Не отказался и Захар. Он последним пришел в Федотову избу, неторопливо подошел к Тимохе и как ни в чем не бывало ему первому подал руку. Потом уж с Федотом поздоровался и с остальными мужиками. Тимоха подозвал Максимку и тихо сказал ему:

— Налей Захару и тяте тоже поднеси.

На этот раз Федот не отказался, выпил. А хмель уже сделал свое дело: мужики повеселели, громче пошли разговоры. Из-за печи выглянула Акулина, тихо спросила:

— Может, на стол чего принести, Федот?— И, не дождавшись ответа, принялась накрывать на стол.

Максим пригласил мужиков садиться, подал каждому еще по полкружке вина. Кому не хватило места, пили стоя, подходили к столу, брали руками по кусочку вяленой лосятины и закусывали, продолжая разговоры. Голоса стали еще громче, улыбки еще шире. Вдруг на середину избы, шаркая лаптями, выскочил рослый белокурый парень с длинными лохматыми волосами и, крикнув: «Эх, каналья!» — громко затопал ногами, так, что половицы ходуном заходили со скрипом, и заплясал под свою же песню:

Жизнь моя бедняцкая,

Жизнь моя бурлацкая,

Нелегкая, несладкая...

Тосклива и неласкова

Долюшка батрацкая...

Тимоха впервые видел этого парня. Мотнув головой в его сторону, он спросил у Максимки:

— Это кто такой?

— Кузьма Ермашев,— ответил Максимка.— Прошлой осенью из зырянской деревни пришел. Родных, сказывают, нет у него никого. С голоду померли. И дома своего нет. Вот и ходит по белу свету, батрачит. Прозвище у него «Каналья».

— Живет-то он у кого?

— У кого ночь застанет, у того и спит. Кому чего надо помогает делать. За то и кормят его и одевают.

— Одевают его небогато,— сказал Тимоха.

И верно, на Кузьме были грязные, латаные штаны из холста, серые портянки до колен, старый, поношенный пониток.

— Так он другого и не просит. Безобидный он и работящий. Что дадут, тем и рад.

Пока шел этот разговор, Тихон и Матвей стали меряться силой. Они сели друг против друга, поставили локти на лавку, ухватились ладонь в ладонь и стали заваливать руки друг другу. Ни тот, ни другой не мог пересилить.