— Вторая дверь налево. Назначено через двадцать минут. Но ваш внешний вид, — она сморщила нос.

— Ливень, — сказала спокойно, пожав плечами.

— У всех дождь, — равнодушно ответила женщина давая понять, что дальше говорить не намерена.

Отлично. Начало прекрасное.

Я первым делом свернула в туалет — слишком хорошо понимала, как выгляжу после ливня. Хоть я и успела подсохнуть, но вода в волосах всё ещё стекала по спине, оставляя неприятные холодные росчерки.

Дверь щёлкнула, закрыв меня в крошечной комнате со светлым кафелем и слишком ярким зеркалом. Я подошла ближе и тихо выдохнула: вот она, картина дня — бледная кожа, чуть покрасневшие скулы, влажные пряди, которые я попыталась пригладить пальцами. Конечно, ничего идеального. Но и не катастрофа. Могло быть хуже.

Я включила сушку для рук и направила струю тёплого воздуха в волосы — пусть ненадолго, но это спасло общую ситуацию. Лёгкая тонкая кофточка подсохла быстрее, чем я ожидала.

Руки тряслись так едва заметно, что человек со стороны и не увидел бы. Но я — чувствовала. Всё внутри пульсировало — не страхом провала, нет. Скорее… ощущением, что стою на границе чего-то важного. Как будто если сейчас я поверну назад, то моя жизнь останется в том же бедном круге, где я уже слишком долго топчусь.

Я выпрямилась. Провела ладонями по лицу — собрала себя, как могло бы звучать в инструкциях к жизни, если бы такие существовали.

Когда я вышла в коридор, я уже была почти спокойна. Почти.

Дверь в кабинет была приоткрыта. Я постучала и услышала короткое «войдите».

Внутри — простая комната. Никаких стеклянных панорам, никаких полированных столов, никаких дизайнерских кресел, которыми так любят щеголять корпорации. Всё строго, даже аскетично. Мужчина у окна — высокий, широкоплечий, лет пятидесяти. Пиджак сидел на нём безукоризненно, но в его взгляде не было ни снобизма, ни высокомерия. Только внимательность и усталость человека, который слишком много видел.

— Рэн Бертон? — произнёс он, повернувшись ко мне.

— Да, — я сжала папку чуть сильнее, чем следовало, и вошла.

— Проходите, присаживайтесь.

Его голос был спокойным, но резким — без оттенков, без попытки смягчить углы. Я села на стул, ощущая, как ткань на спине чуть влажная. Надеюсь, это не бросается в глаза.

Он изучал меня пару секунд.

— Насколько я понимаю, вы — первокурсница? — спросил он.

— Да.

— На гранте?

— Да.

Он кивнул, будто ставил галочки в невидимом списке.

— Вы хотите совмещать работу и обучение. Это тяжело, особенно в вашем университете.

— Знаю, — ответила я честно.

— И всё же?

— И всё же хочу.

Слабость тона я не допустила. Он заметил.

И перешёл к вопросам.

Это был не допрос — скорее проверка на прочность. Он спрашивал быстро, будто хотел сбить ритм, но я не дала. Каждое слово, каждый расчёт, каждая логика — всё приходилось вытаскивать из головы в режиме реального времени.

Он перебрасывал меня с темы на тему:

— Как вы анализируете данные? — Как работает ваш алгоритм распределения? — Что будете делать, если задач четыре, срок один, помощников нет?

Он смотрел не на ответы. На то, как я думаю.

Иногда я замедлялась, чувствуя, как мозг лихорадочно перебирает варианты. Иногда — говорила уверенно. И в какой-то момент заметила: он слушает уже не с холодной осторожностью, а с вниманием человека, который не ожидал совпадения уравнений столь ровно.

Внутри вспыхивала маленькая искра гордости — но я гасила её, чтобы не сбиться.

Когда он отложил ручку, я почти не дышала.

Он поднял взгляд.

— Вы удивили.

Слово прозвучало сухо, но не холодно.

— Большинство первокурсников путаются на третьем вопросе. Вы — нет.

Я сглотнула.

— Спасибо.

Он помолчал — долго, оценивающе.

— Вы понимаете, что работа будет тяжёлой? — уточнил он. — Мы не привязываемся к университету. Не подстраиваем график. Дедлайны бывают ночами. Иногда — сутками. И тем не менее… — он чуть наклонил голову, — вы хотите сюда?

— Хочу, — ответила я без дрожи.

— Почему?

Его голос стал мягче. Не добрее — именно мягче, как будто этот вопрос был важнее остальных.

Я посмотрела на свои пальцы, на папку — всю эту тонкую, тщательную подготовку.

— Мне нужна работа, которую я заработаю сама. И которую никто… — я помедлила, — никто не сможет у меня отнять.

Он не ответил сразу. Только смотрел.

Долго.

Потом закрыл папку.

— Вы приняты.

Три слова. Простые. Но будто ударили током.