Коул кивнул, будто уже ожидал этот ответ. — Правильное решение.

— Не удивительно, что ты одобряешь, — я откинулась на спинку кресла. — Чем дальше я от вашей семьи — тем тебе спокойнее.

— Это правда, — сказал он без тени иронии. — Но не потому, что я хочу держать тебя подальше. Он замолчал, а потом добавил, тихо: — А потому что не хочу видеть, как они тебя раздавят.

Я повернулась к нему, чувствуя, как что-то дрогнуло внутри. Я не совсем доверяла его словам, но все-таки хотелось бы им поверить. — Думаешь, я настолько слабая?

— Думаю, ты не привыкла к такому. В этом и сила, и слабость.

Он говорил спокойно, но взгляд был слишком внимательным, слишком живым. Так смотрят не на врага. И не на случайного человека.

Мы ехали по мокрой улице, свет фонарей растягивался по лобовому стеклу длинными золотыми полосами. Дождь снова усиливался. В какой-то момент он включил дворники, и ритмичные щелчки разбавили тишину.

— Когда начнёшь? — спросил он. — Через неделю.

— И тебе не страшно?

— Страшно, — призналась я. — Но это нормально.

Он кивнул, будто принял этот ответ. — Страх — хороший индикатор. Значит, ты живая. Да и упертая. Значит справишься.

Я улыбнулась краем губ. — Неужели комплимент?

— Нет. Констатация факта.

— Всё равно приятно.

Он бросил на меня короткий взгляд. — Ты слишком легко довольствуешься мелочами.

— А ты слишком редко позволяешь себе быть человеком.

— Я им не переставал быть, — произнёс более тихо. — Просто научился молчать, когда это никому не нужно.

Я опустила взгляд. Слова задели сильнее, чем должны были. В них было что-то… слишком личное, слишком знакомое, будто он невольно сказал обо мне.

Когда машина свернула к университетскому району, дождь почти закончился. Воздух был влажный, плотный, пахнул асфальтом и листьями.

— Будешь завтра в университете? — спросил неожиданно Коул. Сердце пропустило удар. Почему его это интересует? — Да. Завтра пары с утра. Надо подготовить проект еще, — не знаю, зачем уточнила это. Может хотела скрасить напряжение, которое резко повисло в воздухе, стоило машине остановиться у двери общежития.

— Поздно уже ведь.

— Я справлюсь.

Он чуть качнул головой. — Конечно справишься. Ты ведь у нас всё можешь сама.

Я усмехнулась. — Лучше, чем быть тем, кто делает всё за других.

— Я делаю не за других. Я просто не доверяю людям.

.— А мне? — не знаю почему этот вопрос вдруг сорвался с губ. И вообще почему я продолжаю тут сидеть и говорить с ним.

Он посмотрел прямо. — Тебе — особенно.

Секунда. Две. Воздух будто остановился.

Я не знала, что сказать. И, кажется, он тоже.

— Спасибо что подвез, — сказала я, не поднимая глаз.

— Рэн.

Я подняла взгляд.

— Да?

Коул чуть наклонился вперёд, локтем на руль, и произнёс тихо.

— Не позволяй им сломать тебя. Ни университету. Ни моей семье. Ни ему.

Он не уточнил, кого имел в виду под «ему». И не нужно было. Я и так знала.

Я выдохнула, чувствуя, как что-то тёплое, опасное и острое в груди вдруг шевельнулось.

— Постараюсь, — сказала я и вышла.

Как только я поднялась в свою комнату, почему-то сразу пошла к окну. Дождь прекратился, но по стеклу всё ещё стекали редкие капли. Внизу, у тротуара, стояла его машина. Коул курил, прислонившись плечом к дверце, и дым поднимался над ним ровной, почти идеальной линией, пока не растворялся в воздухе. Он смотрел на здание, на вход, куда я вошла пару минут назад, — и не двигался. Не ждал. Просто стоял, как будто что-то проверял в себе.

Я быстро отшатнулась от окна, будто меня поймали. Но сердце уже не слушалось — било в висках, колотилось в горле, и даже воздух казался слишком плотным. Я не знала, что именно почувствовала в тот момент: страх, благодарность или то, о чём даже себе страшно признаться.

Наверное, всё сразу.

Утро пахло свежестью и чем-то новым, почти обманчиво-тихим. Сквозь окно пробивался солнечный свет — мягкий, рассеянный, будто после долгого дождя сам воздух устал быть серым. Я лежала, глядя в потолок, и никак не могла заставить себя подняться. Сон был беспокойным. Половину ночи я ворочалась, чувствуя, будто в голове всё ещё идёт тот разговор — не с начальником центра, а с Коулом.

«Не позволяй им сломать тебя. Ни университету. Ни моей семье. Ни ему».

Эта фраза всё ещё звенела где-то внутри, будто он произнёс её не тихо, а вписал под кожу. “Ни ему.” Конечно, он имел в виду Кая. Даже не нужно было гадать.

Я повернулась на бок, глядя на телефон, лежащий на тумбочке. Экран был чёрным. Никаких сообщений. Никаких пропущенных звонков. Кай так и не перезвонил. Не написал. Не спросил, как я добралась, вообще жива ли.

И это, наверное, самое обидное. Не сама тишина, а привычность её.