– Не могу представить, что значит встречаться с мужчиной, который так востребован, так желанен, – ловлю себя на том, что говорю это вслух. – Это свело бы меня с ума.

Истон фыркает.

– Бен такой же, как ты, я и они, – он кивает в сторону нескольких человек, зашедших в зал напротив. – Искушение можно и избежать, и проигнорировать. Я видел это своими глазами. Правда, большинство участников группы уже осели к моменту моего рождения. Когда мы гастролировали, за кулисы никто не проходил. У нас была охрана на каждом этаже каждого отеля. Всё в основном было строго по делу до самого выступления.

– Понимаю тебя, но тех, кто не может собрать воедино группу значимых слов и соединить их с волнующей душу мелодией, невероятно манит к тем, кто это умеет. Не говоря уже о сценическом присутствии. Это чертовски сексуально, Истон. Возможно, я и не фанатею от музыки, но даже я понимаю её очарование и не тянусь к нему. – Я подталкиваю его, – Но, насколько мне известно, ты в микрофон звучишь как горилла, так что для меня ты не опасен.

Самая большая ложь, которую ты пока что сказала, Натали. Бьёшься за золото, да?

Я впитываю его профиль, отчётливо видный в отражении стеклянной витрины, задаваясь вопросом, не примеряет ли он на себя своё собственное будущее, глядя в прошлое Бена. Когда он ловит мой взгляд, я, вместо того чтобы отвести глаза, улыбаюсь, и он отвечает мне тем же, его пальцы слегка касаются моих, пока мы переходим к следующему экспонату. Внутри – фотография Рай Уилана, соло–гитариста The Dead Sergeants, играющего на Fender, который он пожертвовал; гитара стоит в потрёпанном чехле, обклеенном старыми наклейками. Я смеюсь над некоторыми из них.

В шаге отсюда выставлены самодельные футболки из похабной коллекции Адама Шоу вместе с бас–гитарой в двух частях, соединённых лишь струнами.

– Полагаю, эти двое – местные шутники?

– Определённо, – ухмыляется Истон. – Мне не раз приходилось их усмирять.

– Это твоя семья, – в моём голосе слышится лёгкий трепет, – за стеклом.

– Должен признать, это немного, блядь, странно.

– Ты многое помнишь из жизни в турне?

– Достаточно. Это заняло большую часть моих детских летних каникул. Но только три–четыре месяца в году. Мои родители были полны решимости дать мне какую–никакую нормальность, так что я пропустил многие европейские концерты. Но к тому времени, как я стал достаточно взрослым, чтобы жаждать этого, я, как и мой отец, рвался в путь. Мне это нравилось, – свободно признаётся он, – мне реально, реально, блядь, это нравилось.

Я подталкиваю его.

– Значит, тебе есть чего ждать.

Он неопределённо кивает, прежде чем подойти к последней витрине. Как и в экспозиции Бена, в глубине стоит чёрно–белое фото Рида в натуральную величину: его пальцы крепко сжимают палочки, руки подняты и готовы обрушить ад на его барабаны. С рубашкой, заткнутой за задний карман, выражение лица Рида сильно напоминает Истона, когда тот погружается в музыку.

Хотя цвет кожи и волос Истона я приписывала Стелле, на этом фото сходство Рида и Истона разительно.

Внутри витрины, перед фото в натуральную величину, установлен барабанный комплект Drummer’s Workshop. Потрёпанная пара барабанных палочек Рида – одна со сломанным наконечником – прислонена к большому, потрёпанному бас–барабану. Прочитав описание, я понимаю, что была права, предположив, что это тот самый комплект, который Стелла выиграла по случаю и отправила Риду после их расставания. Её жест был мольбой побудить его продолжать, даже после того как он разбил её сердце и уехал из Остина. Меня пронзает лёгкая горечь, но в то же время я понимаю, что, вероятно, именно этот жест удержал его от того, чтобы бросить всё.

– Они спасли его, – подтверждает Истон, глядя на установку. – Ему было больно отдавать их, но он не хотел, чтобы они гнили на складе. Он решил, что здесь их хотя бы сохранят. Мама разглядела в нём то, чего он сам в себе не видел, – произносит он, и в его глазах читается несомненная гордость за то, что его родители обрели.

Я киваю, испытывая стыд за то, что моя уверенность в этом же отношении пошатнулась и я позволила – позволяю – этому случиться. Истон следует за мной в соседний зал, пока я безучастно смотрю на следующую экспозицию. Его тепло окутывает меня, прежде чем он опускает подбородок на моё плечо, и моё тело отзывается, начиная вибрировать от осознания.

– Я прямо здесь, – шепчет он, и слова отзываются эхом, прежде чем переносят меня к сцене из «Drive». Рид напечатал эти особенные слова для Стеллы на её ноутбуке за минуты до того, как они столкнулись в своём первом поцелуе. Как только я задаюсь вопросом о значении шёпота Истона, его тепло исчезает, и он отступает, его выражение лица нечитаемо. Он бегло окидывает комнату взглядом, кажется, погружается в мысли, прежде чем снова повернуться ко мне и протянуть ладонь. – Пошли, масляная грудь, – один уголок его рта приподнимается. – Я отвезу тебя в отель.