– Не для того, чтобы причинить тебе боль. Это никогда не было связано с тобой, мамой или Нейтом. Я женился на ней, потому что она единственная женщина, которая мне подходит, и потому что быть вдали от нее слишком, блять, больно. Извини, но одного этого было достаточно, чтобы мне не понадобилось знать всю твою историю. Потому что это история, пап. Это твои ошибки, и я не позволю им стоить мне моей жен...

– Скажем, у вас родятся дети, – перебивает папа, готовый к спору, – и твоя мама окажется лицом к лицу с мужчиной, за которого была готова выйти двадцать шесть лет назад. Думаешь, мы сможем быть достаточно тактичны или учтивы, чтобы поддерживать какую–то гармоничную, блять, связь? – Грудь папы вздымается от неверия. – Может, ради вас мы и должны. Может, это правильный поступок, но это слишком много для всех нас. Я полжизни испытывал к тому мужчине неприязнь из–за того отрешенного взгляда, который иногда ловлю в глазах твоей матери. И хуже всего то, что я, блять, даже не знаю, думает ли она о нем, или это просто моя паранойя. В любом случае, я не спрашиваю. Не могу. И не стану винить ее, если это так, потому что это моя вина, что я ушел.

Я стою, ошеломленный его признанием.

– Тогда почему...

– Потому что она любит меня сильнее, Истон, и всегда любила. И слава Богу. – Он качает головой. – И по многим другим причинам тоже, но это не так просто и однозначно. Ты говоришь, что это история, сынок, и это так, это было ею, но то, что вы оба сделали, – вытащило все это обратно, на передний план. – Он затягивается, выпуская густое облако дыма. – Вот тебе урок истории, – сквозь зубы говорит он. – До того, как все случилось, мы лишь мельком и смутно знали о существовании друг друга.

Зажав сигарету между пальцев, он указывает на дверь.

– Это первый, черт побери, раз, когда Нейт Батлер и я действительно встретились лицом к лицу, – он шипит. – Ты ответственен за это, и если ты останешься женат на ней, ты будешь заставлять нас всех отсиживаться на скамейке запасных, чтобы избегать друг друга. Ты этого хочешь?

– Это будет твое решение.

– Нет, оно было твоим. Даже твоя жена это осознает.

Паника просачивается внутрь от того, что происходит за дверью виллы.

– Пап, мне нужно вернуться туда.

– Нет. Он заслужил время с ней.

– Он разрывает ее на части!

– Он имеет право быть в ярости.

– Ты хочешь, чтобы я, блять, возненавидел тебя? Потому что так и будет, если ты продолжишь пытаться очернить то, что для меня важнее всего.

– Да, насрать на твою семью, да? Я только что держал твою мать за руку и смотрел, как она уходит в себя, но это не имеет значения. – Глаза отца наливаются кровью, он смотрит на меня, словно мы чужие. – Все время, пока я наблюдал, как она исчезает внутри себя, я говорил себе, что смогу пережить это с тобой, потому что ты – самое важное, блять, в мире для нас обоих. Но если ты будешь продолжать смотреть на меня без тени раскаяния, я не знаю, смогу ли я когда–нибудь простить тебя.

Каждое его слово бьет в грудь, и суровая реальность обрушивается на меня. Сколько бы Натали ни предупреждала меня о последствиях, я видел только ее. Моя воля слегка пошатывается, когда я смотрю на отца, который, кажется, стареет на глазах.

– Я, блять, люблю ее, – хриплю я, – всем своим существом. Она для меня всё. Ты хочешь, чтобы я отказался от этого?

– Любовь не эгоистична, – ровно говорит он. – Если я и понял что–то, ожидая твою мать, так это именно это.

Я слышал те же слова в своих брачных клятвах два дня назад, а он снова говорит, и в его тоне смесь гнева и боли.

– Тебе нужно дать всему этому немного остыть, сделать шаг назад и дать пыли осесть. Если не сделаешь это, ты разрушишь все изнутри.

– Ты ничего не знаешь о нас.

– Чья это вина? И возможно, нет, – он выдыхает клубок дыма, – но я видел достаточно, чтобы понять: та женщина за дверью, на которой твое кольцо, которая только что взяла нашу фамилию, любит и уважает своего отца. И она быстро ломается, потому что ее ставят в ситуацию выбора между Крауном и Батлером. Звучит, блять, знакомо? – Он давит сигарету каблуком. – Она хочет оставить его в своей жизни, и это не изменится, Истон. Это никогда не изменится. Тебе, возможно, плевать на твою мать и меня...

– Ты знаешь, что это неправда...

В одно мгновение он прижимает меня к двери, в его глазах – отчаяние, пока он вглядывается в мои.

– Тогда веди себя соответственно! Где, черт возьми, сын, которого я воспитал?! Потому что с моего угла зрения я не вижу в тебе и следа него!

– Этот сын пытается быть мужем! – защищаюсь я, прежде чем он отпускает меня и отступает, и долгое молчание повисает между нами.

– Как ты мог... – его голос срывается, когда он поднимает полные муки глаза на меня.

Грудь сжимается невыносимо, я провожу руками по волосам, чувствуя себя более беспомощным, чем когда–либо в жизни. Он никогда не проявлял столько эмоций передо мной, и осознание того, что я стал причиной его опустошения, начинает разрушать меня.

– Пап, а мама... – хриплю я, – она...

– Она дома, но все еще под сильными седативными. Рядом Лекси. – Он задыхается, прежде чем произнести: – Я сейчас вишу на волоске, Истон. – Несдерживаемая слеза скатывается по его щеке, и я умираю при виде этого. – Мне нужно, чтобы ты вернулся домой. Она не разговаривает.