– Здесь довольно темно. Могу я попросить помощи у вас, Солт–Лейк–Сити?

Потемневший стадион ревет в ответ, экран больше не дает доступа к виду на зал. Не в силах сдержаться, я подбираюсь к краю сцены и заглядываю в толпу. Вид тысяч парящих огней заставляет меня перехватить дыхание, в то время как они продолжают вспыхивать, сотнями за раз.

– Идеально. Спасибо, – говорит Истон, как раз перед тем, как единственный луч прожектора освещает его, где он теперь сидит за своим пианино, лицом ко мне. Я сияю от того факта, что теперь он гораздо ближе, чем когда пел в микрофон. С того места, где я стою, я могу видеть его четко – и напряжение его челюсти, и даже свет в его глазах. Истон устраивается поудобнее за пианино, в то время как все мы остальные ждем, затаив дыхание, той кавер–версии, что он запланировал. Как я ни старалась, Истон неизменно отказывается раскрывать, какую именно кавер–песню он исполнит на своем следующем шоу, несмотря на все мои попытки подкупить его. Даже когда я становилась сексуально изобретательной, у меня ничего не вышло.

Устроившись поудобнее, Истон наклоняется и обращается к нам, в то время как его пальцы перебирают клавиши пианино.

– Сегодня вечером я попробую кое–что, так что прошу меня простить.

В ответ ему звучит еще один гул обожания, который дарит ему одну из его фирменных полуулыбок. Своего рода флирт, хотя он и так уже держит всех в своей руке. Поправившись в последний раз, он откидывает с лба мокрые волосы, открывая моему взгляду его безупречное лицо. Он никогда еще не казался мне таким прекрасным, моя сверхновая звезда, так ярко сияющая в своей стихии. Он счастлив, и это так очевидно.

– Я одолжил эту песню у друга семьи, – говорит он. – Он учил меня играть на пианино, так что не думаю, что он будет против.

Он готовится играть, а зал затихает еще больше, единственный луч прожектора на нем приглушается. Истон опускает подбородок, и откуда–то со сцены начинает звучать синтезированная, но прекрасная мелодия. Истон вскоре присоединяется, но тут же сбивается, бормоча:

– Черт, что ж, возможно, он будет против этого. Прости, Крис.

Его смущенный смешок вызывает волну ободряющих и поддерживающих возгласов, и я не могу сдержать улыбку.

Он нервничает.

Такая искренняя уязвимость, которую он выставляет на всеобщее обозрение, перед миром, которого он боится, заставляет мои глаза наполняться слезами, когда он начинает снова. В этот волшебный момент, когда все, что я к нему чувствую, грозит разорвать меня изнутри, он уносит нас всех в самом прекрасном из мелодий.

Вскоре после этого Истон начинает петь первые строки – о том, что потерян, о внутренней борьбе, – и тут же поднимает глаза на меня. За несколько прерывистых вдохов я вновь переживаю первую нашу встречу взглядами в баре и тот миг, когда он протянул мне руку в саду. В моих глазах уже блестят слезы, я смотрю на него, а вся наша история разворачивается через выбранную им кавер–песню. В тексте Истон поет о состоянии мира, о наших различиях, о принадлежности, на которую мы все надеемся... и о том, как нашел ее в глазах другого человека.

И тут я понимаю: он поет серенаду для меня, поет мне, и эта песня – о нас. Я заново переживаю все это, а в груди у меня все сжимается. Спустя еще несколько тактов и пронзительных строк, группа начинает подыгрывать, расположившись вокруг него в кромешной тьме.

Истон возвышает голос, поднимая его на нереальный уровень, и каждая строфа бьет в самую мою душу. Я позволяю слезам течь по щекам. Сердцебиение учащается, в груди все сжимается, и мне вспоминаются его слова в Сиэтле:

«Я хочу, чтобы ты запомнила этот момент, прямо сейчас, прямо здесь, только ты и я в грёбаном внедорожнике, едем в никуда. Пообещай, что запомнишь это».

– Здесь только мы, – шепчу я, завороженная, глядя на него, а он полностью пленяет меня. Неуклонно притягивая меня все ближе и ближе к себе, несмотря на расстояние между нами. Сейчас я не чувствую и дюйма этого расстояния, и никогда в жизни не испытывала ничего подобного – этой близости, этого чувства полной принадлежности кому–то.

Это нельзя купить или разлить по бутылкам.

Это нельзя воспроизвести, скопировать или подделать.

Быть с Истоном в любом качестве – все равно что пытаться ухватиться за падающую звезду, и где–то внутри я знаю: если я не наслажусь этим временем с ним, я попросту его упущу, пока он сияет так ярко. Даже если кажется невозможным, что это сияние когда–либо угаснет, я точно знаю – я хочу гореть вместе с ним так долго, как это только возможно.

Нет... С этим чувством не сравнится ничто, и потому оно и есть смысл жизни. Любовь – это предназначение, принадлежность и сама суть жизни.

Он продолжает петь о том, какое влияние я на него оказываю, его голос ласкает все мое существо, с головы до пят покрывая мурашками и навсегда впечатываясь в мое сердце. С каждым плавным движением его языка – его слишком смертоносного оружия, против которого нет никакой брони, – игла вонзается глубоко, наполняя меня эйфорическим, неописуемым кайфом.

Окруженная тысячами, я в его плену, и я беспомощно осознаю, что я безвозвратно, безнадежно и отчаянно влюблена в Эллиота Истона Крауна.