Мы опустили верх машины лишь тогда, когда отъехали на много миль по двухполосной дороге. Сюрреалистичные пейзажи лишь усиливают туманную дымку воспоминаний о последних часах. Менее суток назад я сидела, прислонившись к двери своей квартиры, сомневаясь, впишусь ли я в жизнь Истона.

Перебирая сейчас свое кольцо, я понимаю – я вписываюсь просто чертовски идеально.

Чувствуя себя абсолютно умиротворенной в этом месте, в своем положении и рядом с этим мужчиной, я ценю его еще больше за то, что он не захотел, чтобы я пропустила все это, даже имея божественное право быть голыми отшельниками. И все же я изо всех сил стараюсь смотреть на захватывающие дух пейзажи, а не на вид рядом со мной.

Песня «Space Song» тихо звучит в салоне, пока Истон молча ведет машину. Повернувшись к нему, я понимаю, что он не ответил мне, потому что потерялся где–то в своем музыкальном подпространстве, далеко за пределами моей досягаемости. Я молча жду, когда он вернется ко мне, зная, что любая магия, творящаяся в его голове, заслуживает того внимания, которое он ей уделяет. Спустя несколько минут он произносит:

– Прости, ты что–то сказала, Красавица?

Я сжимаю его руку и целую его костяшки.

– Ничего важного.

– Что ты сказала?

– Я сказала, что это сон, и мне здесь безумно нравится, но потом заметила, что ты занят своим делом.

– Каким делом?

– Ну знаешь, когда ты внезапно улетаешь в музыкальную кому.

Он усмехается.

– Прости.

– Не извиняйся. Я ни за что не стану мешать этому.

– Неужели? – он одаривает меня своей фирменной полуулыбкой.

– Честно? Мне ужасно интересно, что там происходит. Куда ты улетел?

– Игрался с мелодией, которая очень похожа на тебя.

– А ты сыграешь ее для меня когда–нибудь?

– Конечно, – отвечает он, словно это само собой разумеется. – И я постараюсь быть сознательнее в своих космических путешествиях, особенно теперь.

– Нет! – я вскрикиваю, и он вздрагивает, сжимая руль крепче.

– Красавица. Я люблю тебя, правда, но пожалуйста, воздержись от воплей, когда мы едем по узким извилистым дорогам посреди гор.

Я морщусь.

– Прости. Не хотела напугать. Просто... если ты заблудился – оставайся там. Я приду за тобой, когда это будет важно.

– Это не та привычка, которую я хотел бы сохранить, когда мы вместе.

– К черту это. Это твой творческий процесс, Истон. Я ни за что не стану разрушать твой порыв. – Я откидываю голову и получаю идеальную панораму красных гор и бирюзового неба. – Боже, Истон, ты создаешь самую прекрасную музыку. Не могу дождаться, чтобы услышать, что ты придумаешь следующим. Как, впрочем, и весь мир, и, – с гордостью говорю я, любуясь своим кольцом, – на следующем концерте, где я буду, я буду стоять у сцены как твоя жена.

Истон задвигает очки на лоб и сбрасывает скорость на прямом участке, его глаза скользят по моему профилю, прежде чем он возвращает взгляд на дорогу.

– Что? – спрашиваю я, когда он замедляется и останавливается на специальной площадке рядом с гигантскими вечнозелеными деревьями. – Почему мы остановились? – я оглядываюсь в поисках какого–нибудь ориентира. – Будешь фотографировать?

Без единого слова он поднимает вверх, запирает нас, убавляет музыку, и воздух охлаждает кожу. Я смотрю на него, приподняв бровь.

– Милостивый сэр, мы не можем делать... что бы ты там ни задумал, и я почти уверена, что твои планы включают арест. Это государственный парк.

Его взгляд становится сосредоточенным, он тянется ко мне и ласкает мое лицо, черты его расслаблены, а глаза смягчаются.

– Что? – я улыбаюсь. – В чем дело?

– Ты знаешь, как мой отец называет мою мать?

– Граната.

– Да. Это его ласковое прозвище для нее. Потому что именно такой он увидел ее при встрече. Сферой разрушения.

– Ты хочешь сказать...

– О, черт возьми, да. Именно такова ты для меня. Ворвалась в мою жизнь в дюжине несочетающихся свитеров, злая из–за того, что тебя никогда по–настоящему не любили, не целовали и не трахали.

– Я ничего такого не говорила.

– Тебе и не нужно было, – бормочет он.

– Ты остановил машину, чтобы сказать, что я кошмар?

– Да, но это не все, так что заткнись, Красавица. – Он прикладывает палец к моим губам, а я бросаю на него безжизненный взгляд, от которого он смеется.