Моя грудь сжимается от боли, пока эти оскорбления летят в меня с легкостью, благодаря его подаче. Его поза передает удовлетворение, пока он удерживает мой взгляд, а я стою, парализованная атакой.

Ярость начинает закипать во мне, пока он продолжает разрывать меня на части, используя уязвимости, которые я сама ему вручила. Он прерывает зрительный контакт, чтобы обратиться с последней частью песни к залу, и слова звучат как зловеще ясное предупреждение: если я не очнусь, то стану еще одной жертвой, обреченной на саморазрушение из–за собственного невежества.

Ублюдок.

Слезы наворачиваются на мои глаза, когда он выкрикивает последнюю строку – его мольбу к ангелу, несущемуся без цели со скоростью тысяча миль в час. Я чувствую на себе взгляд Джоэла, разворачиваюсь и пытаюсь бежать, когда последняя строка повторяется, и ангел, о котором поет Истон, неизбежно встречает свою гибель.

Джоэл окликает меня, но я уже исчезаю, несусь по длинному коридору за кулисами к выходу. Аплодисменты взрываются, и начинается хаос как раз в тот момент, когда я вылетаю через черный ход. Влажность мгновенно покрывает меня испариной, когда я возвращаюсь в реальность, прежде чем быть раздавленной тяжестью только что произошедшего.

Чувствуя себя преданной так, как я никогда не могла ожидать от него, с затуманенным зрением я прохожу мимо нескольких курящих на улице фанатов, избегая их взглядов в поисках укрытия. Вырвавшись прочь от концертного зала, я быстро решаю заказать машину и указываю локацию в нескольких кварталах, давая себе немного времени, чтобы попытаться физически выбежать часть этой боли. Спустя десять минут «Хонда» подъезжает к тому месту, где я жду, и окно со стороны пассажира опускается.

– Натали Батлер?

– Это я, – отвечаю я. Вопрос водителя о моем полном имени напоминает мне, почему я прилагала все усилия, чтобы никоим образом не опозорить фамилию, которой горжусь.

Я – дочь своего отца.

Я – его наследие, а его наследие – мое будущее.

Нейт Батлер был моей опорой, моим героем и главным мужчиной в моей жизни всё мое существование, и я не могу так легко отречься от него или от наших отношений. Наши отношения для меня драгоценны и священны, и я устала объяснять это Истону, потому что он просто не слышит меня.

Оказавшись в безопасности в машине – с ощущением, будто только что пробежала эмоциональный марафон, – я позволила гневу захлестнуть себя.

Самодовольный, самовлюбленный сукин сын!

Будто он так легко раскусил меня – вместе с моими недостатками – и будто он сам является решением всех проблем. Для человека, который утверждает, что не желает иметь ничего общего с эго, он, черт возьми, определенно обзавелся огромным, когда дело касается меня, его мнения обо мне и моих поступков.

– С концерта?

Я поднимаю глаза и встречаю взгляд водителя, которого мое приложение назвало Томом. Он выглядит почти моим ровесником, может, чуть старше.

– Да, – отрезаю я.

– Черт, как же я хотел достать билеты. Как всё прошло? Он хорош в живом исполнении?

Моя словесная атака замирает на языке, и я отказываю себе в мелкой мести ради правды.

– Он невероятен. Он лучше, чем ты можешь себе представить.

– Так я и знал, черт возьми, – отвечает он, а я задаюсь вопросом, не была ли эта выходка со стороны Истона его версией прощания. Теперь мысль о том, что мы можем расстаться по–взрослому, кажется смешной.

Что ж, пусть будет так.

Наличие причины ненавидеть его чертовски облегчит всё, потому что сейчас я не могу примирить хаос между тем, что кричит мое сердце, и тем, что пытается объяснить голова. Но одно ясно точно: обе они в ярости и одинаково опалены его дерьмовым поведением. Он когда–то говорил, что мстительное поведение не свойственно его натуре.

Сегодня вечером он оказался лжецом.

– Я пойду на следующий концерт, – клянется Том, а я избегаю его внимательного взгляда в зеркале заднего вида. В отражении окна зажигаются далласские огни города.

– Тебе стоит, Том, потому что он незабываем, – с болью выдыхаю я горькую правду.

Попытки Тома завязать разговор становятся фоновым шумом, пока меня окутывает одеяло сожаления. Сожаления, подчеркнутые теперь гневом. Большая часть меня жалеет, что я вообще летела в Сиэтл, что когда–либо видела Истона, что побежала за ним из того бара и села в его грузовик. Что я не знала, каковы на ощупь его руки, как тянет его запах, какое тепло исходит от него. Что я никогда не терялась в его жгучих поцелуях, не открывала всю силу нашей химии, не чувствовала вес его тела на себе. Мне жаль, что я вообще узнала, насколько страстной может быть его близость, как взрывает сознание ощущение его толчков и следующие за ними волны экстаза.