— Как они? — без приветствия спрашиваю.

— Все хорошо. Вы зря беспокоились. Но ночку могут провести у нас. Иногда внутренние повреждения незаметны сразу.

— Да, конечно.

Врач уходит. Нинель смотрит на меня и словно не узнает.

Это все еще я, Нинель. Вот такой вот ушатанный, разбитый. Цвет лица бледнее побелки, под глазами тени, а взгляд бегает бешеной собакой. Таким я был три года после гибели семьи.

Готова узнать и такого меня?

— Олег, у Аленки завтра самолет. Мама ждет. Нам надо ехать. Это… это не просто отель, где можно перенести даты заезда. Твою мать, Олег, ты меня слышишь? — кричит.

Всматриваюсь в нее. В груди горит пожар. От боли, отчаяния и невозможности по-человечески объяснить, что со мной. Это… да это нельзя объяснить. А прочувствовать… Нет, ни за что.

— Просто сделай, как я прошу, Оксан.

Отворачиваюсь, не в силах выносить этот взгляд.

И мне в спину он стреляет. Бах!

Нинель

— Просто сделай, как я прошу, Оксан.

Мой мир раскололся. И это не гребаные “до” и “после”. Никогда не любила это выражение.

Мой мир тупо треснул на две неравные части.

Я стала Оксаной. А может, и была ею всегда. Душа как тряпка, превращается в обычную дешевую рвань. Ее разрывают на лоскутки, и нитки небрежно торчат со всех сторон. Больно, это чертовски больно… стать Оксаной.

Шагаю назад, пока не упираюсь в подоконник. Отступать больше некуда. Мы смотрим, не моргая, друг на друга. В эти секунды мы стали чужими. Как же это ранит!

— Нинель, я…

— Нина! — кричу, горло сдавливает вязким комом, — меня зовут Нина, — перехожу на шепот, который начинает царапать.

— Нина, черт, я просто запутался.

— Нинель — это стриптизерша в твоем клубе, — снова жестко перебиваю.

Кажется, я перестала дышать. В комнате затрещал мороз, а сами мы превратились в ледяные статуи. Чувства все засыпало снегом. Потому что больно, невыносимо больно.

Олег делает больно мне, а я ему.

Он отворачивается, пальцами цепляет волосы и оттягивает их. Плечи высоко поднимается: он дышит очень часто и нервно. Разглядываю его. Знаю каждую его черточку, каждую родинку.

И просто ломает от мысли, что я для него лишь замена его первое любви. Может, и единственной.

— Мам, мне страшно, — Аленка вскакивает с кровати и подбегает ко мне.

Мне тоже, малыш. Мне очень страшно.

В эту самую минуту я осознала важную для себя вещь: я никогда и ни за что не буду чьей-то заменой. Как бы я не любила другого человека, себя я хочу любить сильнее.

Я будто проснулась. Резко вскочила после жуткого кошмара под названием жизнь Нинель.

Нинель больше нет. Есть только девушка Нина.

Обнимаю Аленку крепко, прижимаю к себе. Она думает, я ее успокаиваю. Нет, малышка. Это ты успокаиваешь маму. Именно сейчас мне так страшно и одиноко, и я просто хочу чувствовать твой запах, твое дыхание, твое сердечко.

— Нина, пожалуйста, выслушай, — Олег пробует сделать шаги мне навстречу. Ему плохо. Я вижу, как он побледнел, как мечутся его глаза, ищут то ли поддержки, то ли ответов. Не знаю.

А я стена.

— Уходи. — Звучу молотом по наковальне. Саму мурашит от этого громкого и ядреного звука.

— Я правда не хотел тебя называть ее именем. Это вырвалось. Я словно в прошлое попал. Слышишь, Нина? — повышает голос.

А мне вдруг резко стало все равно. На его оправдания, на его слова. Сердце сжалось и стало размером с детский кулачок.

Только трясет как при лихорадке. Но так бывает, когда до правды своей доходишь, да? Когда небо рушится тебе на голову, обломки облаков валяются под ногами, а ты стоишь, потому что так правильно.

— Пошел на хер, Ольшанский, — говорю четко, не мешкая. А душа сморщивается, становится старой и уродливой. Саму тошнит от нее. От своей какой-то жестокости и твердости. Но, черт бы его побрал, я хочу, чтобы он сейчас ушел.

Или не отступил. Обнял, даже если вырываться буду, бить его, кусать. Чтобы шептал о любви. Но не отпускал.

Я будто руками раскрыла грудную клетку и вырвала себе сердце.

Олега сейчас не узнаю. Даже глаза его потускнели. Он поднимает уголок губ, хочет как-то улыбнуться, но не выходит. Кадык дергается, он не знает как правильно поступить. Также теряется в нашем пространстве, и его кидает в разные стороны на ошметки наших чувств.

Ольшанский хватается за ручку двери и открывает дверь. Все медленно, заторможенно.