"Ты выбрала третий путь, — произнесла Морена в финале, и в её голосе зазвучала смесь страха и надежды. — Это значит, что ты готова принять и последствия. Ты готова?"

Елена посмотрела на свою руку. На ней по-прежнему пульсировал угольный знак, оставленный Следопытом. Напоминание о том, что её уже метили, что её уже отметили, что её уже считают либо добычей, либо средством манипуляции.

"Я выберу третий путь, — произнесла она в финале, и её голос был сильнее, чем когда-либо, сильнее, чем голос Императрицы, громче, чем голос Хана. — Я не разрушу Скипетр. Но я переделаю связь между нами, между тобой и миром. Я возьму только половину твоей силы. Половину холода, половину боли, половину справедливости. А вторую половину я дам людям. Не через один инструмент, не через одного посредника. Через каждого, кто захочет слушать землю, слышать голос природы, понять ритм времени и смен сезонов. Мы создадим новую систему, где магия не сосредоточена в одних руках, не зависит от одного человека, но разделена между миллионами. И тогда, может быть, тогда найдётся баланс, который будет живым, дышащим, не замёрзшим на веки вечные".

Молчание. Долгое молчание, полное веков размышлений, полное истории, её выборов и ошибок.

Потом домовой в рюкзаке, наконец произнёс первое слово после полуночи:

"Ты сумасшедшая. Я всегда это знал. Ты совершенно сумасшедшая, Елена Ветрова".

Но в его голосе не было осуждения. Только гордость. И надежда, такая же хрупкая и ледяная, как первый снег первой зимы, как первая боль возрождения.

Место: Кремль, подземелья

Время: Ночь

Высоко в залах Кремля, где сидела Императрица Ксения на престоле изо льда, прозвучал звук, который не услышал никто из смертных. Это был звук раскола. Не в физическом смысле — стены дворца остались целыми, полы не тронулись. Но под землёй, в подземельях, глубже, чем смертные инженеры считали возможным, произошло нечто. Первая трещина в системе защиты, которую Империя строила столетие.

Ксения чувствовала это, как чувствуют боль во внутренних органах. Её хрупкие пальцы сжали подлокотник трона, и лёд под ними потускнел, потеряв первозданный блеск. На мгновение её безмятежное лицо исказилось гримасой боли.

— Исправить, — прозвучал её голос, полный ледяного гнева. — Немедленно.

Гвардейцы морозника вскочили, но Императрица поднесла бледную, обожженную руку ко лбу. В её глазах что-то зажглось. Не тепло — холод. Холод, такой древний и мощный, что в воздухе дворца образовались кристаллы льда, падающие вниз, как странный снег, холод, пожирающий свет. Она видела сквозь толщу земли, через ледяные слои защиты, вниз, туда, где…

Где-то внизу, в её подземельях, дочь Хана касалась Скипетра.

— Приготовиться к войне, — сказала она ледяным голосом. — Хан идёт на нас. И на этот раз он не будет щадить.

На южных степях, где огонь дышал над землей, где песок плавился под безжалостным солнцем, Хан в своём дворце из расплавленного камня вскочил со своего трона, и пламя вокруг него вспыхнуло ярче. Он видел то же самое. Магический маяк, сигнал, что льдистая система начала рушиться. И это значило только одно: его час пришёл.

— Отправить всадников, — прорычал он, и его голос был как грохот обвала. — Они должны найти последнюю Ветрову. Живой или мертвой. Если она взяла Скипетр, то Империя рухнет. И нам останется только пепел для уборки.

А между ними, в подземельях Кремля, происходило то, о чём они оба могли лишь догадываться.

Елена услышала это первой. Не ушами — грудью. На сердце, в той его части, что была соединена льдом с самой природой Кремля. Звук был похож на грохот ломаемых костей, на рык разума, встреченного непреодолимой преградой, на то, как бьёшься головой в стену и снова, и снова…

Она подползла к стене камеры, прижала ухо к ледяной поверхности. Там, сквозь толщу холода, раздавались голоса. Не многих, но бешеной энергии. Громкие, полные отчаяния и решимости.

— Данила? — крикнула она в лёд, не веря, но и не смея не верить.

Борьба за стеной на мгновение затихла. Потом звуки возобновились с удвоенной силой. Трещина пробежала по льду, тонкая, как паутина. Потом вторая, третья. Трещины множились, расходились во все стороны, как корни древнего дерева, видящие сквозь почву воду. Лёд светился внутри, тонкий, полупрозрачный, наполненный движением.

— Дай мне место! — слабый, надорванный голос прорезал вакуум, как нож режет масло.

Елена отбежала в угол, прижимаясь спиной к дальней стене. Весь участок стены со звуком, не совсем взрыва, а скорее вздоха огромного существа, рассыпался в муку. Лёд не был сломлен. Он растаял от внутреннего жара, от борьбы огня и льда, произошедшей за барьером. Борьба была титанической. Она длилась, должно быть, часы, но заключила в себе целые эпохи. Огонь изнутри, холод снаружи. Две стихии, два предела человеческой воли, два абсолюта, встретившихся в смертельном единоборстве.

И Данила выиграл эту борьбу.

Он ввалился в отверстие, оставляя за собой полосу испарения и гари. Не ходил, не прыгал — падал, как раненый зверь, который уже выбился из сил, но ещё может сделать последний, решающий рывок.

Но то, что она увидела, превзошло все её страхи.

Данила был, но не совсем. Каждый дюйм его тела был покрыт ледяными наростами, толщиной в два пальца, как рыцарь в ледяной броне, которая светилась холодным, зелёным светом. Его форма морозника, некогда серая и чистая, теперь выглядела, как шкура древнего ящера, осыпанная кристаллами инея. Отверстия в броне там, где огонь прорвался сквозь лёд, дымились чёрным дымом.