Елена вскрикнула — не из горла, а из самой сущности её существа, из той части в ней, которая была соединена со льдом кровной связью, с магией, проросшей в кости, с древней памятью рода, восходившей через поколения к самым корням земли. Её голос отозвался по камере эхом, многократно отскакивая от стен, усиливаясь каждый раз, пока не стал похож на рёв какого-то огромного, столетиями спящего существа, пробуждаемого к жизни после долгого забытья. Она упала на колени перед кристаллом, встроенным глубоко в ледяную стену, и в этом кристалле, медленно, как древнее царство, раскрывая свою сущность, увидела лицо.

Это было лицо женщины, и оно было прекрасным, но в прекрасности этой таилась боль такой глубины и масштаба, что само созерцание её казалось кощунством, святотатством против памяти о стольких эпохах страданий. Лицо бледное, белее, чем полуночный снег над полностью ненаселённой пустошью, куда не ступала нога ни человека, ни животного. С закрытыми глазами, из которых текли не обычные слёзы в полном смысле этого слова — ибо слёзы, если бы они были, задушили бы своей горечью даже боли такой невообразимой величины. Это были слёзы льда. Каждая слеза, падая из уголка глаза, превращалась в совершенный кристалл, становилась отдельным бриллиантом боли, воплощённым страданием. И каждый такой кристалл становился кирпичиком в стене, из которой была построена её вечная, неприступная ледяная тюрьма.

На ледяной стене позади Елены начали появляться изображения. Не обычные рисунки, не простые проекции, не галлюцинации, рождённые истощением и холодом. Это были живые воспоминания, материализованные в очень структуре самого льда, как если бы холод обрёл сознание, обрёл память и решил, наконец, рассказать историю своего невыносимого плена.

Первое видение: Древние времена, когда земля была моложе, когда боги ещё ходили по её поверхности, явственно видимые для смертных глаз, принимающие участие в делах людей. Морена танцевала на снегу, и её танец был музыкой, на которой держался весь мир. Каждое движение её — благодать. Где она проходила, замерзало, но замерзало не мёртво, не как разрушение и конец. Замерзало, чтобы отдохнуть, накопить силу для весны, спящей где-то в недрах земли. Деревья засыпали под толстым одеялом чистого снега, но их корни помнили про лето, помнили про солнце, сохраняя в себе его тепло, его обещание. Животные впадали в спячку, но их сердца продолжали биться, медленно, но ритмично, выжидая момента пробуждения. Морена была балансом, была циклом, была той необходимостью, без которой мир рассыпался бы в хаос. И человечество благоговело перед ней не из рабского страха, а из искреннего уважения.

Второе видение: Появление богов-мужчин. Сначала они приходили как посетители, приносящие дары. Потом как любопытствующие, желающие понять законы мира. И затем — как завоеватели, расчётливые и холодные. Они хотели власти над всеми сезонами без исключения, полного контроля над всем временем, над полным процессом жизни и смерти. И Морена, в их холодном, расчётливом представлении, была препятствием, была той силой, которая ускользала от их контроля. Она была хаосом, естественностью в их искусственном, жёстко структурированном порядке.

Третье видение: Момент падения. Морена, окружённая богами в кованой броне со взглядами, холодными как ледяной полюс, как сердце безлюдной горы. Они не кричали, не демонстрировали ярость. Наоборот, они были спокойны, методичны, как охотники, уверенные, что добыча уже поймана, что пути бегства закрыты. Они начали называть её врагом, потом угрозой, и наконец, цинично и жестоко — инструментом. И когда она попыталась сопротивляться, отстаивая свободу, свой естественный цикл, свой врождённый ритм, они, используя силу магии, древней и ужасающей, разделили её сущность на части. Отделили силу от понимания. Оставили холод, безжалостно забрав сострадание. Оставили способность замораживать, отняв способность оттаивать, пробуждать. Оставили власть над смертью, забрав знание о возрождении. Они сделали её функцией, редуцировали богиню к одномерному инструменту, пригодному лишь для выполнения приказов.

"Я перестала быть богиней и стала оружием, — произнесла Морена, и её голос прозвучал как скрежет ледяных пластов, сминаемых под немыслимым весом вечности. — Я перестала быть циклом и стала застывшим моментом. Я перестала быть жизнью и стала смертью, вечной, неподвижной, никогда не переходящей в жизнь смертью".

Образы в льду начали петь — невидимым голосом, голосом самой истории, отчаянно пытающейся быть услышанной. Это были сцены из дальних эпох:

Битвы, войны, периоды, когда люди держали Скипетр в руках и творили чудеса холода, чудеса ужасающего масштаба. Города замерзали за ночь. Враги падали, превращаясь в ледяные статуи, застывая в позах последнего мгновения жизни. Флоты кораблей превращались в кладбища изо льда в промёрзших портах. Но каждое чудо было половинчатым, неполным, калечащим и оставляющим боль. Потому что вместе с холодом пришла и смерть. С замораживанием пришла неспособность жизни восстановиться. Лёд не становился временным пристанищем; он становился окончательным приговором.

Анна, первая Хранительница, которая думала в своей наивной юности, что она приняла богиню, спасла мир, защитила его от хаоса Замерзания. Но на самом деле она приняла только половину, только осколок сущности Морены. Только отколовшийся, неполный кусочек полноты. И от этого половинчатого, неправильного соединения, от этого бракосочетания неравных сил её сердце начало замерзать медленно, день за днём, кровеносный сосуд за кровеносным сосудом. Пока она не умерла в тридцать пять лет от холода, который не смогла выжечь ни одна магия, ни один заговор.

Мария, внучка первой Хранительницы, которая поняла ошибку, разглядела прозрачность системы, но не смогла её исправить, потому что цена исправления была слишком высока. Нужно было разорвать всю систему, развалить оков, которые она создала, и она не была готова к такому масштабу разрушения. Она сбежала, и её бегство было честнее, чем повиновение.

Евдокия, мудрая, предпочетшая вообще не играть в эту игру, которая сказала нет трону, нет долгу, нет бремени Хранительницы. Но оставившая в мире ядовитое семя — внучку, которая могла услышать то, что другие отказывались слышать, почувствовать то, что другие избегали.