На полу, в слое инея, выступали руны защиты. Не просто выцарапанные, не просто начертанные — выжженные температурой, вплавленные в саму структуру льда, становясь его неотъемлемой частью, его магическим скелетом, его анатомией магии.

Елена узнала среди них несколько: Наутиз — руну необходимости, то, что вынуждает, что не даёт выбора. Иса — руну льда, абсолютной неподвижности, консервации. Хагалаз — руну разрушения и хаоса, то, что не подлежит восстановлению. Йер — руну урожая и завершения цикла. Феу — руну скота и богатства, но в контексте этого места она означала живой товар, рабов магии. Каждая была завязана узлом на определённый вид магии — вода, земля, огонь, воздух. Каждая была ловушкой, каждая закрывала один из путей бегства.

Никакая помощь извне не проникнет сюда. Ни вода морская не хлынет сквозь ледяные стены. Ни огонь не придёт сюда спасать. Ни ветер не задует дверь. Лёд принял её, как ложка плодоносящего медведя в берлоге, плотно, окончательно, на всю жизнь — или до смерти, что наступит раньше.

Елена подошла к первой нарах и посмотрела на лежащего там мужчину. Его лицо было спокойным, даже красивым в ледяной неподвижности, но поза выдавала ужас и боль, пережитые в последний миг сознания. Один кулак был сжат, как будто пытался ударить. Второй вздёрнут, будто умирал в попытке схватить спасение, которое не пришло.

Она коснулась его груди, сквозь толстый слой льда. Холод был таким интенсивным, что ладонь почти сразу прилипла ко льду. Она с усилием отдёрнула руку, оставив на коже красный отпечаток пальцев.

Под слоем льда, будто далёкая звезда, пульсировал слабый, ровный свет. Сердце. Не совсем застывшее, но замёрзшее, как стрела времени, пригвождённая между одной секундой и следующей, неспособная продвинуться вперёд.

— Кто ты был? — прошептала она, глядя на застывшее лицо. — До того, как стал статуей? Был ли ты хорошим человеком? Верил ли ты во всё это? Или тебя просто заставили?

Ледяное лицо не ответило. Но в его глазах, если присмотреться внимательно, было выражение не гнева, а сожаления. Может быть, даже облегчения? Этот человек держал приказ Императрицы. Он привёл её сюда. Но в последний миг, перед тем как лёд схватил его, он, похоже, понял: совершил ошибку, предал кого-то, или просто согласился на жертву слишком поздно для искупления.

Домовой, наконец, вылез из рюкзака, скрипя суставами, как старое дерево, пронизываемое ураганным ветром. Его огоньки-глаза посмотрели на замёрзшего с выражением, полным странного сочувствия.

— Не жалей его, — прошипел он, но в его голосе не было истинной злобы, только деловитость, как у врача, ампутирующего гангренозную конечность. — Это Сергей Морозников. Младший офицер охраны. Ему было девятнадцать лет, когда Империя начала его кромсать, лепить из живого мяса и костей послушное орудие убийцы. Хороший был мальчик, если бы ему дали выбор. Но выбора ему никто не давал. Он просто рождался, и его судьба уже была определена королём, рождённым льдом и кровью.

Домовой вспрыгнул ей на плечо, его огоньки-глаза посмотрели на неё с неожиданной, ломающей сердце нежностью.

— Я с тобой, маленькая, — прошептал он, и голос его был как потрескивание угольков в очаге, как вздохи старого дома. — До конца. До последнего дыхания. Пока в тебе есть биение жизни, я буду в твоём очаге. Я буду напоминать тебе, что ты — не орудие, а человек.

Время в камере текло странно. Или вообще не текло. Когда Елена попыталась отслеживать ход часов, она поняла, что у неё нет часов, нет окна, нет ни единого ориентира в потоке времени. Нет даже изменения света — только вечная, однотонная, безжизненная полусветлость ледяной камеры.

Она села на пол, спиной к ледяной стене, и почувствовала, как холод, исходящий из льда, начал медленно проникать в её спину, через одежду, через кожу, в глубину мышц. Это был не острый холод зимы, а глубокий, тяжёлый холод древних ледников, холод, что был до человечества и останется после.

Воздух в камере был неподвижен, какой-то вязкий, прилипающий к лицу при каждом вдохе. Дышать было тяжело. С каждым вдохом ледяные кристаллы проникали в горло, режа нежные ткани дыхательных путей. При каждом выдохе воздух превращался в тонкую нить облака, которая тут же замерзала, не успевая распространиться.

— Сколько я здесь могу прожить? — спросила она, глядя в свою бледную, почти прозрачную ладонь.

— Если не давать магии разрастаться, то недели две, может быть, три, — ответил домовой, его голос был полон грустной честности. — Если будешь сопротивляться холоду, вызывая лёд, то дней пять, не больше. Магия скушает тебя быстрее, чем холод. Проклятие Хранительницы — ты не можешь просто спать, не можешь просто ждать. Каждый вздох боли, каждый всплеск эмоции вызывает возрастание холода в тебе. Ты кормишь его сама.