Елена попыталась встать, но ноги не слушались. Не от холода, а от чего-то более глубокого — отчаяния, стирающего волю к движению. Она лежала, медленно проваливаясь в оцепенение.

Несколько часов спустя (или может быть, это были уже минуты? времени не было) её отвлекли странные звуки. Вибрация в ледяной стене позади неё. Не голос. Пульс. Чей-то отдалённый, но ясный пульс, передаваемый через толщу льда.

— Данила? — прошептала она, приложив ладонь к стене.

Ответом была вибрация. Не слова. Но ощущение. Его боль. Его отчаяние. Его… что? Надежда? Нет. Нечто более примитивное. Просто знание того, что он не один. И она не одна.

Ночь, если можно было назвать глухое время полусветлости ночью, пришла в виде усиления холода. Не визуального изменения, а ощущения. Холод начал становиться более плотным, более насыщенным, более… живым, если это слово применимо к абсолютному нулю.

Елена встала — её ноги повиновались с трудом — и подошла к стене, что отделяла её от соседней камеры. Лёд был таким прозрачным, что при близком рассмотрении она могла увидеть контуры помещения, расположенного рядом с её собственным. И там, в полумраке, она разглядела фигуру.

Данила.

Он лежал на одной из нар, но в отличие от замёрзших статуй на её стене, он был живым. Его грудь поднималась и опускалась, пусть и медленно, пусть и с трудом, но она поднималась. Его глаза были закрыты, но когда Елена приложила к льду руку, они вдруг распахнулись, и два синих огня встретились с её через толщу прозрачного льда.

Елена, — его голос прошёл не через воздух, не через звуковые волны, а прямо в её мозг, минуя слух. Ты живая?

Она не могла ответить голосом. Окей, не могла просто так. Но она приложила обе ладони к ледяной стене и сконцентрировалась, вызывая в себе образ: "Да, я здесь. Я в сознании. Как ты?"

Боль. Вот что она получила в ответ. Не физическое ощущение, но эмоциональное — боль, исходящая от его раны, от того, что ледяной щит не полностью исцелил его, от того, что он знал: она тоже в опасности, и он не может сделать ничего.

Мне жаль, — пришла его мысль. Я не смог защитить тебя. Не смог остановить их.

Она ответила образом: её рука, сжимающая его руку, даже если это была только геометрия света в прозрачном льду. Ты мне жив. Это уже победа.

Молчание. Потом:

Слышал ли ты, что они говорили? Когда вели нас сюда?

Елена попыталась вспомнить. Голоса стражей, монотонные, лишённые эмоций, фразы о «сохранении порядка», о «разборе ситуации», о «необходимом времени на размышление». Ничего существенного. Только рутина власти, скучная, смертоносная рутина.

Они сказали, что Императрица хочет говорить с тобой, но не сейчас. Она разбирается с Ханом. Между Империей и миром огня происходит что-то. Большое. Земля трясётся даже здесь, под Кремлём, несмотря на весь защитный лёд.

Земля трясётся. Это означало, что война сдвинулась с мёртвой точки. Что-то менялось. Что-то большое.

Мне нужно выбраться, — передала Елена. — Нам нужно.

Нет возможности, — его ответ был как лёд. — Руны защиты закрывают всё. Я пробовал. Мою магию просто поглощает холод. Каждый раз, когда я пытаюсь ударить по льду, он становится толще. Они сделали хорошо. Мы в ловушке.

Но даже в его отчаянии она ощущала что-то новое: не просто выживание, но… подготовку. Его ум работал, считал варианты, искал щели.

Что ты делаешь? — спросила она.

Слушаю. Холод имеет голос, если ты знаешь, как слышать. Он рассказывает истории. Истории льда. И в этих историях иногда встречаются слова. Слова Анны. Или может быть, самого Скипетра.

Это было опасно. Она ощущала риск в его словах. Но также ощущала его определённость. Данила уже был здесь достаточно долго, чтобы понять что-то фундаментальное о природе их тюрьмы.

Мне нужна ночь, — мысль его пришла с тяжестью камня, упавшего в колодец. — Полная ночь без сопротивления. Если я не буду вызывать лёд, если буду просто слушать, может быть, я услышу путь.

А если не услышишь?

Тогда хотя бы я умру в попытке узнать правду.

Вспоминания о Марии.

Лежа на ледяной нарах, зная, что Данила делает то же самое в соседней камере, Елена позволила своему сознанию отплыть. Не в сон — сон здесь был невозможен, холод не давал организму расслабиться. Но в нечто другое. В воспоминания, которые были не совсем её собственными, но в которых она могла узнать себя, потому что это была кровь, память крови, опыт рода, передаваемый через поколения.