В третьей — скульптуры, огромные, в несколько человеческих ростов, изображающие богов, которых люди поклонялись, прежде чем придумать Скипетр. Их лица были полны мудрости и печали. Одной из них, с развевающимися волосами и руками, протянутыми вверх к несуществующему небу, Елена узнала Морену. Её бабушка показывала ей рисунок в старой книге.

В четвёртой — комната, которую они почти пропустили, но Данила остановил её. Здесь висели портреты. Портреты Ветровых, написанные на ледяных панелях. Елена видела лица, которые она узнавала из фотографий: Анна с её кротким, обречённым взглядом. Мария с огнём бунта в глазах. Евдокия с мудростью старицы, хотя она была совсем молодой. И в углу, неоконченный портрет — её собственное лицо, но изображённое, как будто художник видел будущее. На нём было выражение выбора, решимости, и чего-то ещё — надежды, которая ещё не родилась, но уже ждала своего часа.

В пятой — святилище древних договоров. Здесь на стенах были высечены соглашения, подписанные не человеческими руками. Символы, которые переливались на свету, обещания, которые были даны давно, когда боги и люди ещё разговаривали. Одно из этих соглашений привлекло её внимание: на нём стояла печать Морены и печать чего-то, что Елена ещё не видела, но чувствовала — печать Земли. Саму Землю, обещавшую хранить баланс, если четыре силы останутся в гармонии.

Любая из этих комнат могла бы стоить жизни, если бы только было время. Но времени не было.

Шаги позади становились ближе. Данила повернул в боковой проход, почти не видный в полутьме, замаскированный под трещину в стене. Но Елена увидела, как тщательно, как искусно это было сделано. Кто-то знал, что они будут здесь. Кто-то готовил этот путь. Они протискивались сквозь щель, и стены вокруг них пульсировали, словно сам Кремль помогал им, принимал их в себя, как мать обнимает дитя. Елена чувствовала, как её плоть почти сливается со льдом, как граница между её телом и миром вокруг становится всё более размытой. Это было опасно, но это было и спасительно. Когда они окончательно проскользнули в проход, позади прошли первые стражи — трое, в мундирах морозника, с ружьями, наготове. Их лица были окаменелыми, бесстрастными, как лица автоматов, исполняющих приказ без понимания, без раздумий. Они прошли дальше, вслушиваясь в звуки, которые вели их в неправильном направлении.

Данила дождался, пока их шаги затихнут, и только потом позволил себе выдохнуть. Но это был шум, похожий на скрежет стекла. Его рана кровоточила сильнее. Елена видела, как под льдом на его груди начинала скапливаться жидкость. Кровь, перемешанная с чем-то голубым, светящимся. Лёд в его крови.

— Не далеко, — прошептал он, хватая её за руку. — Я знаю, где конец. Там, где я слышал голос.

Боковой проход завёл их в огромный зал. Не камеру, не комнату — именно зал, настолько просторный, что голос терялся в его глубинах. Стены его были не льдом — они были… живыми. Органическими, кажется. Они пульсировали, как если бы сам Кремль был живым организмом, ледяным телом, в котором они теперь находились.

Освещение было странным. Не факелы, не свечи. Сам лёд светился, и его свет был мягким, синим, печальным. Цветом, который должен быть у звёзд, если бы звёзды плакали.

Они начали идти через зал, и шаги их отзывались эхом, будто весь мир вокруг них был пустотой, вакуумом, ждущим заполнения. На полу они видели узоры — странные, геометрические узоры, которые светились слабее, чем основной лёд, как будто старые руны, потерявшие силу. Елена считала шаги. Сотня. Двести. Трёхсотая. Зал не заканчивался, но они шли всё дальше, и с каждым шагом земля под ними становилась более отзывчивой, более живой. Елена чувствовала, что под ними что-то пробуждается. Старая магия, магия земли, которая просыпалась после долгого сна.

В центре зала стояла дверь. Не просто дверь. Врата, которые вели куда-то за пределы времени, за пределы понимания, за пределы живого мира. На их поверхности были вырезаны символы — те же, что она видела в своих видениях, те же, что блистали на льду её камеры. Но здесь они светились не холодным синим, а тёплым золотом, красным, зелёным, всеми цветами, что должны были быть в уравновешенном, исцелённом мире.

Под дверью была надпись, написанная той же, знакомой ей рукой, что писала на фотографии, оставляя знаки судьбы:

"ЗА ЭТОЙ ДВЕРЬЮ ЛЕЖИТ ВЫБОР, КОТОРЫЙ ТЫ ДОЛЖНА СДЕЛАТЬ. ОТКРОЙ ЕЁ, И ТЫ УЗНАЕШЬ ПРАВДУ ТО, ЧТО ХРАНИЛОСЬ ВО МНЕ, ВО ВСЕХ НАС, ВО ВСЁМ ЛЬДУ ЭТОЙ ЗЕМЛИ. ОТКРОЙ ЕЁ, И ТЫ СТАНЕШЬ ОТВЕТСТВЕННА НЕ ТОЛЬКО ПЕРЕД ЛЕДЯНЫМ ТРОНОМ И ОГНЕННЫМ ХАНОМ, НО И ПЕРЕД САМОЙ ЗЕМЛЁЙ, КОТОРАЯ УСТАЛА ЖДАТЬ. ОТКРОЙ ЕЁ — И ТЫ НЕ СМОЖЕШЬ ВЕРНУТЬСЯ. НИ В ПРОШЛОЕ, НИ В КОМФОРТ НЕВЕДЕНИЯ. ОТКРОЙ ЕЁ — И ТЫ БУДЕШЬ СВОБОДНА. ИЛИ МЕРТВА. ВСЕ РАВНО. — МАРИЯ"

Рядом с этим, мелко, в стороне, как будто это было добавлено позже, другой почерк, усталый и осторожный:

"Дочь моя, если ты читаешь это — я уже не живу в доме. Но его память жива в тебе. Не давай никому держать твою судьбу. Ни льду. Ни огню. Только ты можешь решить, какой ты будешь. — Евдокия"

Елена опустила глаза. На полу перед дверью её нашла тень. Не от факела, не от лампы. От неё самой. Тень в форме не одного человека, а двоих. Её и Данилы. Их силуэты сливались в один, единую фигуру.

— Как ты вышел из камеры? — спросила она, прижимаясь к нему. — Ты? Откуда у тебя было достаточно времени?