Старуха фыркнула и скрестила руки на груди:

— Это ты с чего решил? Я ещё не старая калека, чтобы от каждой тени шарахаться.

— Ирма…

— Не «Ирма» мне тут! — Она стукнула палкой по полу. — Ишь как оперился! Забыл каким был год назад?

Я знал этот упрямый взгляд. Но именно поэтому она должна была понять.

— Здесь может быть опасно. Турнир привлечёт не только честных участников. Вполне допустимо, что могут быть даже обычные диверсии. Понимаешь?

— Ага-а-а-а! — кивнула она с усмешкой. — Ты кого-то уже заметил, да?

— Возможно.

Ирма прищурилась, изучая моё лицо с той проницательностью, которая всегда меня удивляла. Потом качнула головой:

— Врёшь, Макс. Не «возможно», а наверняка. Глаза у тебя как у волка, который след учуял.

Вот бабка. Всегда насквозь видит.

— Тем более причина увезти тебя подальше.

— А вот и не угадал! — Старуха выпрямилась, и в её голосе зазвенела сталь.

Дамир и Лина переглянулись. Они выросли за эти месяцы — не только в силе, но и в понимании. Они видели эти споры между мной и бабкой и знали, что победит упрямство. Но не в этот раз.

— Ирма, — попробовал я ещё раз, — ты нужна на ферме. Если что-то случится…

— Если что-то случится, — перебила она, — мои травы понадобятся здесь больше. А эти двое, — кивнула на ребят, — справятся и без старой бабки.

— Когда выезжаем? — всё-таки спросил Дамир.

Я посмотрел на её железное лицо и покачал головой.

— Нет, Ирма. Поедешь домой.

— Никто никуда не едет, — отрезала она. — Все остаёмся.

— У меня нет сил и времени приглядывать сразу за всеми, — сказал я холодно. — Ты помогла, но сейчас пора уехать. Ирма, ты беспомощна против звероловов и магов. А потому и должна уехать. Ребята будут тебя охранять.

Старуха вскинула подбородок, готовясь к спору, но я не дал ей времени.

— Наделаешь зелий и уезжаешь. Точка. Уже слишком много времени утекло… Сейчас я принимаю решения. Не ты.

Тон был немного резковат, но на кону стояло слишком многое — я не хотел, чтобы с ней что-то случилось. Ирма смотрела на меня долгую секунду, в её глазах мелькнуло что-то похожее на гордость, которую она никогда бы не показала. Потом плечи опустились.

— Поняла, — кивнула она коротко.

— А вы? — тихо спросила Лина.

— У нас есть дело в трущобах, — я взглянул на Мику. — Пора закрыть вопрос с теми «Ржавыми Крюками», о которых ты рассказал.

Мика побледнел:

— Но Зверь же…

— Боишься? — перебил я. — Это просто банда мелких вымогателей. Мне не нужно, чтобы ты вдруг пропал посреди турнира, потому что эти придурки что-то сделают. Так что решим этот вопрос.

Он помолчал, затем кивнул.

— Раз и навсегда, — добавил я.

Лана встала с кресла, разминая затёкшие плечи.

— Идём охотиться, — сказала она с хищной улыбкой.

Трущобы встречали нас своим привычным букетом нищеты и отчаяния. Узкие переулки между домами напоминали гнилые зубы в челюсти умирающего великана.

Покосившиеся стены грозили рухнуть от одного неосторожного толчка. Лужи мутной воды отражали тусклый свет редких фонарей, превращая их в расплывчатые пятна жёлтого света на чёрной поверхности.

Воздух здесь можно было резать ножом — такой густой коктейль из гниющих овощей, дешёвого эля, человеческого пота и чего-то ещё более мерзкого. Я старался дышать неглубоко, но запах всё равно забивался в нос, оседал на языке противной плёнкой.

— Романтичное местечко, — пробормотала Лана, изящно обходя особенно мерзкую лужу, в которой плавали какие-то подозрительные куски. — Теперь понятно, почему у тебя нет женщины. Ты только в таких местах и бываешь…

Я невольно хмыкнул. Даже в такой ситуации она умудрялась подкалывать. В последнее время Лана даже как-то зачастила.

— Это ещё к чему?

— К чему? — девушка выразительно изогнула бровь, одновременно перешагивая через дохлую крысу. — Макс, я всю жизнь жила в лесу. Медвежьи берлоги после зимней спячки пахнут приличнее этого… как ты вообще это называешь… цивилизацией. Мика, как ты тут жил и не сошёл с ума?

Парнишка нервно оглядывался по сторонам, явно не в настроении для шуток. Он просто не понимал, как можно шутить, находясь на улицах трущоб. И идти так — будто это их территория.

Его лицо было бледным. Руки дрожали — то ли от холода, то ли от страха. Парень знал эти улицы, знал, что здесь творится после наступления темноты. Он ненавидел себя за страх и слабость, но ничего не мог поделать.

— Где их логово? — спросил я, хлопнув его по плечу.

Он вздрогнул от прикосновения, затем указал дрожащей рукой в сторону особенно запущенной части квартала, где дома стояли так близко друг к другу, что между ними едва протиснется человек.