— Не с чем пока ещё. Но спасибо. Самому всё это очень неожиданно, однако не спонтанно и, думается, что-то приличное из этой затеи вполне себе может выкружиться.

— А я, видите ли, спросить хотел.

— Ну так спрашивайте, какие могут быть тут церемонии.

— Каково вам, видите ли, на моём месте?

— Скверно, скверно, Семён Дмитриевич. Не имею ни способностей, ни интереса к административной деятельности.

Такого Старцев не ожидал. Он шёл встретиться с наглым захватчиком, а встретился с человеком, который рад бы ему отдать прежнее место, да не имеет полномочий.

— При всём моём сочувствии я даже не могу вас преподавателем нанять, Семён Дмитриевич. Мне Фёдор Игнатьевич руками вот так показал, крест, мол, всё, баста, арба, перебор. Что же до уступления места — опять-таки, не ко мне. В канцелярию. Но вы же понимаете, что решения все Фёдор Игнатьевич принимает, так что — к нему.

Пожевав с озадаченным видом губы, Старцев сказал:

— А вы сами с ним поговорить не могли бы?

— Насчёт вас? Попытаться могу, конечно. Да, пожалуй, что и поговорю. А вы, господин Старцев, вот что. Вы мне помогите, пожалуйста, в одном очень важном деле. Я на днях доклад представляю в министерство о возможностях и перспективах магии мельчайших частиц. А поскольку вы — самое триумфальное моё достижение на почве этой самой магии, я бы хотел вас показать. Скажете там пару слов. Человек вы уважаемый, вас выслушают. А того гражданина, что с лошади упал, боюсь, могут и на порог не пустить.

Да и вообще там такая история, что лучше бы её похоронить совсем… Разные ниточки потянутся.

— Будем считать, что мы договорились! — ободрился Старцев. — Я вам с докладом помогу, а вы мне — с местом.

— Ну, нет, Семён Дмитриевич, не так всё. Вы уж простите, что вынужден напоминать, но я вас, вообще-то, из многолетней душевной темницы вытащил, спас. А вы в благодарность — что? Усвистали в круиз.

— Александр Николаевич, видите ли…

— Вижу всё прекрасно, однако душевной боли-то этим видением не унять, согласитесь. Так что если бы вы хоть как-то хотя бы за излечение отблагодарить пожелали — то это как раз помощь с докладом. За круиз извиниться — уже другой разговор. А отблагодарить, если получится вам обратно место сие отхлопотать — это третий.

Почему-то есть такое массовое заблуждение, что если человек честен и добр, то, значит, лопушок и можно на нём ездить сколько душе угодно в любую сторону, да хоть во все четыре одновременно. Но честность и скромность — уже не одно и то же. А позволять на себе ездить — совершенно иное качество. Если Танюхе захочется сесть мне на шею, я, конечно, не откажусь её покатать, ибо почему бы и нет. То же самое касается Даринки. Но господин Старцев — нет, увольте-с. Этакая дура здоровая. Да у него ноги по земле волочиться станут.

— Я вас понял, Александр Николаевич. — Старцев поднялся. — Я подумаю, что можно сделать.

Вечером я имел разговор со своим непосредственным начальником.

— Нет, нет и нет! — громыхал Фёдор Игнатьевич, размахивая вилкой во главе стола. — Это было предательство, а предательства я не прощаю.

— Посмотрите с другой стороны.

— Какая же тут возможна другая сторона?

— Очень простая: не хочу я быть деканом. У меня фамильярка от нагрузки перегревается. Вот, пощупайте лоб, пожалуйста.

Я взял с пола фиолетовую кошку и протянул Фёдору Игнатьевичу. Тот пощупал кошке лоб.

— М-меховой лоб.

— Прошу прощения, понятия перепутал. Не лоб — нос.

— Нос — тёплый и сухой.

— Первейший признак: хворает животина. От нагрузки нечеловеческой.

— Ну так не сваливайте на неё свою работу!

— И рад бы не сваливать, да больше не на кого! У Дианы Алексеевны своих дел хватает, а от секретарши своей я даже имени добиться не могу. Молчит всё и крестит, молчит и крестит. Мне иногда кажется, что я какая-то инфернальная тварь. Ещё немного — и в ответ на эти крестные знамения начну испускать дым и дикие вопли.

— А почему бы вам не работать?!

— Да не хочу я работать, неинтересно мне. И мы с вами сразу договаривались, что подобных жертв вы от меня не ждёте. Татьяна, поддержи меня.

Танька, которая всё это время месила вилкой спагетти, читая учебник, подняла мутный взгляд и сказала:

— Да.

— Вот видите, Фёдор Игнатьевич?

— Ох, — только и сказал Фёдор Игнатьевич.

Диль на самом деле не болела и не перегревалась, ей было нормально. А горячий нос у её кошачьей ипостаси был по умолчанию. Как-никак, не обычная кошка, а фамильяр. Имеет право на причуды.

Что до второго события, то оно было немного более из ряда вон: на меня упал репортёр. Прыщавый улыбчивый и невероятно расторопный паренёк, который, подобно Леониду, предпочитал представляться одним лишь именем, но пошёл ещё дальше: представлялся Кешей.

С Кешей мы уже были знакомы, я дважды натравил его на Феликса Архиповича, и оба раза Кеша имел солидный гешефт. Благодаря мне в его активе было целых две передовицы, и теперь Кеша считал себя моим лучшим другом. В отличие от Старцева, он буквально из кожи вон лез, чтобы сделать мне добро.