Лаврентия, как одетого в надлежащую робу, немедленно кинули в барак. Обитатели барака, обнаружив легко и моментально, что к ним залетела птичка иного полёта, первым делом раздели «господинчика» — то есть, забрали сокрытый под робой костюм его, — поделили деньги, а потом принялись пинать его на интерес.

Тем временем секундант Лаврентия, который был одет неподобающим образом, вызвал у охраны множество вопросов. Ответить он на них не мог. Мямлил что-то про крокодила, обезьяну, а потом и вовсе отключился, да так, что охранники подумали, что он умер и начали копать яму за бараком.

Пока они копали, Лаврентий вспомнил, что он — маг и при помощи ментального воздействия заставил сокамерников драться друг с другом. В остроге, разумеется, стоял хитрый прибор, фиксирующий магию, ибо никакой магии в остроге не полагалось от слова совершенно. Прибор зазвенел, проснулся некий местный смотрящий маг и побежал разбираться. Для начала он обнаружил роющих яму охранников и неизвестное тело. Наорав на всех участников событий, он привёл тело в чувства и начал задавать вопросы. Тело требовало спасти Лаврентия.

Прошло больше суток, прежде чем Лаврентий и его друг оказались в полицейском участке Белодолска и начали давать показания. В показаниях фигурировали дуэльные пистолеты и маски. Полицейские недоуменно переглядывались. На беду ещё ребята путались: один утверждал, что маска обезьяны была у Серебрякова, другой — что у меня. Тут подоспел анализ бутылок, сведших с ума агентов в девять вечера, и оказалось, что заговаривал их Лаврентий.

В деле активно фигурировал прокурор по фамилии Жидкий. Но как он ни извивался, как ни старался, прозаичная полицейская логика его задавила. С точки зрения этой логики, Лаврентий совершил неоспоримое преступление, оказав ментальное воздействие на сотрудников правопорядка. А учитывая его дальнейшее неадекватное поведение с проникновением на территорию острога и странный бред насчёт масок, следует вовсе обратиться к характерному доктору.

Поговорив с обоими ребятами, доктор пришёл к неутешительному заключению: психика их действительно тяжко пострадала. Обоих к понедельнику определили в то самое заведение, откуда не так давно выписался господин Барышников. А тут и мы с Серебряковым вернулись, весьма довольные продуктивным уик-эндом.

Когда ближе к вечеру ко мне в кабинет впёрся Феликс Архипович, выглядел он уже не так парадно, как раньше. Всхуднул, взбледнул, лицо было покрыто многочисленными царапинами и синяками.

— Я вам этого так не оставлю, — прошипел он, нервно стуча тростью по полу.

— Чего именно? — лениво спросил я.

— Вы! Почему вы не уволены?!

— Не вижу в том ни малейшего интереса.

— Но оргия! Статья!

— Хм. А эта статья — она сейчас здесь, с нами? В этом кабинете? Вы её видите?

— Я… Я никогда не возьму вас на службу!

— Да и я вас тоже. И не просите даже, и не умоляйте. Не нужны мне работники, штат укомплектован дальше некуда.

С диким рыком господин ректор вырвался из моего кабинета. Я же улыбнулся и закинул ноги на стол.

— «Кабачок» он мне принёс. Нужны мне его кабачки! Нашёл олуха.

А за окном шёл снег. Уже по-настоящему, без дураков, являя Белодолску серьёзность намерения лечь и никуда более не уходить до особого распоряжения весны. Наступала зима. Первая моя зима в этом мире. Скоро будет первый Новый год, первое Рождество. Надо бы подарками какими-то озаботиться, что ли. Серебрякову хорошо — он, как и обещал, уехал в дальние края, пообещав вернуться как-нибудь, однажды, и уж никак не позже означенного срока. Куда уехал — не сказал, намекнул туманно, что к горизонту, да и всё на том.

— Что-то дальше будет, Диль? — вздохнул я.

— Что тебя гнетёт, хозяин?

— Да приключения закончились. Непривычно как-то. Это ж просто работа-дом-работа-дом. Танька и та вся в учёбе по самые уши, света белого не видит. Серебрякова нет. Грустненько. Одиноко.

— Я уверена, скоро что-то ещё произойдёт.

— Думаешь?

— У-ве-ре-на. Ты же маг Ананке. Не подвешен ни на одной нити. Паутина постоянно жаждет тебя окутать, поэтому вокруг тебя вечно будут творится всяческие события.

— Ну что ж, это… это утешает.

В дверь деликатно стукнули и тут же вошли. Конкретно — Фёдор Игнатьевич с чем-то высоким, накрытым полотенцем.

— Здравствуйте! — Я скинул ноги со стола и подался вперёд с интересом. — Позвольте догадаться: ёлочка?

— Не угадали… — Фёдор Игнатьевич брякнул свою ношу на мой стол. — Помните, я обещал вам, если вы решите вопрос с Барышниковым, устроить такой же чайник, как тот?

— Да-да, конечно, но это же, простите, по меньшей мере самовар…