Марк наблюдал, заворожённый. Действия Ромы были уверенными, экономными. Он управлялся на кухне с той же сосредоточенностью, с какой работал на ринге.

— Ты где этому научился?

— Дома. Когда родители погибли, Анжела много работала. Кто-то же должен был Ваню и себя кормить. Сначала было как у тебя. Потом втянулся. Даже понравилось. Там, на кухне, тоже есть своя тактика. Состав противника, его слабые места, комбинации…

Он говорил, и тесто в миске превращалось в гладкую, однородную, пузырящуюся массу, идеальной консистенции.

— Вот, — он поднёс миску Марку. — Командуй дальше. Жарим?

— Жарим, — кивнул Шторм, улыбаясь. Он подкатился к плите. Рома поставил рядом сковороду, налил масла.

— Огонь средний. Не такой бешеный, как ты делал. И масло нужно разогреть, а не сжечь.

Марк, под его руководством, зажёг конфорку, дождался, пока масло начнёт слегка пузыриться. Потом взял столовую ложку.

— Сколько наливать?

— Половину ложки. И выливай в центр. Оно само растечётся.

Шторм сделал. Тесто, послушное, лёгкое, растеклось ровным, почти идеальным кругом. На поверхности сразу стали появляться дырочки.

— Видишь? — сказал Рома. — Это хороший знак. Значит, сода работает. Теперь ждём, когда края подсохнут и верх схватится. Потом — самый ответственный момент. Переворот.

Они стояли у плиты, как два полководца перед решающей битвой.

— Пора, — сказал Рома.

Марк поддел оладушек лопаткой. Он глубоко вдохнул и перевернул. Оладушек взлетел в воздух, перевернулся и упал на сковороду обратной стороной — идеально. Золотисто-коричневый, румяный.

— Да! — вырвалось у Ромы, и он хлопнул Марка по плечу. — Вот это да! С первого раза! Я свой первый оладушек комом сжёг! Ты, я смотрю, талант!

Шторм смотрел на свой первый удачный оладушек и улыбался. Широкая, настоящая улыбка, которая растянула его губы впервые за… он и не помнил, за сколько времени.

— Следующий, — скомандовал он.

Они напекли целую гору. Румяных, воздушных, пахнущих детством оладушек. Рома тем временем нарезал колбасы и сыра, достал из холодильника сметану и банку варенья.

— Полный комплект, — объявил он. — Теперь завтрак чемпионов. Вернее, чемпиона и его личного тренера-кулинара.

Они сели за стол. Марк в коляске, Рома на стуле. Перед ними дымились оладьи. Шторм взял один, смазал сметаной, свернул трубочкой и откусил. Тёплое, нежное, слегка сладковатое тесто растаяло во рту. Это был лучший оладушек в его жизни.

— Ну как? — спросил Рома, смотря на него.

— Съедобно, — с деланной суровостью сказал Марк, но глаза его смеялись. — Могло быть и хуже.

— О, да ты ценитель! — Рома тоже принялся за еду. — Значит, будем считать это первым этапом реабилитации пройденным. Курс молодого бойца на кухне. Завтра будем учиться готовить яичницу-болтунью. А потом, глядишь, и до борща дойдём.

— А что дальше? После борща? — спросил Шторм, намазывая варенье на следующий оладушек.

— Дальше? — Рома прищурился. — Дальше — враг номер один. Ванная. Там, я смотрю, у тебя тоже бардак. Но это крепость посерьёзнее будет. Там скользко, тесно, и противник — твоё собственное тело — может нанести контратаку. Нужна подготовка. Стратегия. Возможно, даже спецсредства.

— Спецсредства?

— Ну, поручни там. Противоскользящие коврики. Стульчик для душа. Я уже с Лёхой говорил, он всё заказывает. Будем монтировать.

Шторм перестал есть. Он смотрел на Рому, на его простодушное, серьёзное лицо.

— Зачем? — спросил он тихо. — Зачем вам всё это? Возня со мной?

Рома перестал жевать. Положил оладушек.

— Ты дурак? — спросил он без злобы. — Ты же не «возня». Ты — Шторм. Ты — мой братан. Ты — свой. А своих не бросают. Вот и всё. Никакой философии.

Он сказал это так просто, так буднично, как будто объяснял, почему небо синее. «Своих не бросают». В этой фразе была вся правда их мира. Мира гаражей, боксёрских залов, мужской дружбы, которая не нуждается в словах.

— Я… я теперь обуза, — пробормотал Шторм, глядя в тарелку.

— Обуза — это Рита, — парировал Рома. — Которая пришла, насрала и ушла. Срита, блядь. А ты — ты просто… сломанный временно. Как мотоцикл. Ну сломалась рама, погнулся рычаг. Это же не причина на свалку его отправлять. Его чинят. Восстанавливают. Пусть он уже не будет гонять как раньше, но ездить будет. И, может, даже по-своему красиво. Вот и тебя будем чинить.

Марк почувствовал в своём ледяном сердце теплоту от своего друга, который на всё готов ради дружбы.

— Тебя же Валера называл «Кислая Ромашка»? — спросил он.

— А, ну да. Я Кислая Ромашка, — ответил, улыбаясь, Рома.

— Спасибо тебе, Кислая Ромашка, — сказал он, улыбаясь широкой улыбкой.

Два дня спустя после утренника с оладьями мир снова съехал набок. Не резко, не с грохотом, а тихо, как шина, медленно спускающая воздух. Рома уехал на свои тренировки. Лёха звонил утром — деловой, собранный, сообщил, что заказанные поручни и стульчик привезут завтра. Анжела писала мягкие, ободряющие сообщения, спрашивая, не нужна ли помощь психолога. Внешне всё двигалось. Прогресс был.