Он лежал на спине, глядя в серое небо. Дышать было больно. Каждый вдох давался ценой огненной боли в груди, будто внутри были битые стёкла. Попытался пошевелить пальцами правой руки — получилось. Левой — нет. Она лежала под ним под неестественным углом. Марк почувствовал тепло, растекающееся по левому боку и по голове. Кровь.

Взгляд его зацепился за то, что осталось от Динамита. Металлический остов, похожий на скелет доисторического животного. Бензобак был смят, из него сочилось горючее, смешиваясь с маслом на асфальте. Заднее колесо ещё медленно вращалось, издавая жалобный скрип.

К нему склонилось чьё-то лицо. Мужское, испуганное:

— Эй, парень! Ты меня слышишь? Держись! Скорая уже едет!

Марк попытался кивнуть, но не смог. Его веки были тяжёлыми. Боль начала отступать, сменяясь нарастающим холодом и странным, плывущим ощущением. Шок.

Он слышал сирены, приближающиеся. Слышал голоса:

— Жив!

— А ребёнка-то спас…

— Мотоцикл в хлам разъебался…

Но звуки доносились как из-за толстого стекла. Он лежал и смотрел в небо. Темнота набегала с краёв зрения, мягкая, ватная, затягивающая. Боль окончательно отпустила. Остался только холод и это плывущее чувство, будто он отрывается от земли. Последним, что он услышал, был не крик, а тихий, детский голос где-то совсем рядом:

— Дядь, вы живой?

А потом — только тишина и медленно гаснущий свет перед тем, как окончательно погрузиться в темноту, уносящую с собой и боль, и мысли, и самого себя.

Сознание возвращалось обрывками, как плохой приём сигнала сквозь помехи. Сначала — звуки. Монотонный, навязчивый пик-пик-пик кардиомонитора. Шипение кислорода. Приглушённые шаги за стеной. Потом — запахи. Резкий, стерильный запах антисептика, смешанный с чем-то сладковатым и отталкивающим — запахом больницы, запахом боли.

Потом пришло ощущение тела. Вернее, его отсутствия. Ниже груди простиралась огромная, неподвижная, чужая территория. Он пытался пошевелить пальцами ног. Ничего. Команда не доходила. Паника, острая и слепая, рванулась из желудка к горлу, но наткнулась на препятствие — трубку. У него во рту была трубка. Он попытался закричать, издал лишь хриплый, булькающий звук.

— Он приходит в себя! — чей-то женский голос, знакомый, но далёкий.

— Шторм? Марк, ты слышишь меня? — другой голос, мужской, напряжённый.

Веки были свинцовыми. Он собрал все силы, всю волю, которая у него ещё оставалась, и заставил их приподняться. Свет. Яркий, размытый, режущий. Он зажмурился, потом снова медленно открыл.

Потолок. Белый, с трещинкой. Потолок больничной палаты. Он медленно, с невероятным усилием, повернул голову вбок. Мир плыл, расплывался, потом сфокусировался.

Они стояли у его койки. Все. Как странный, несуразный караул. Ближе всех — Лёха. Его лицо было серым, исхудавшим. Казалось, что он постарел на десять лет. Его обычно безупречная причёска была растрёпана, на щеках — щетина. Он смотрел на Марка, и в его глазах была такая смесь облегчения, боли и страха, что Марку стало не по себе.

Рядом с ним — Анжела. Она держалась за руку Лёхи, и её профессиональное спокойствие дало трещину. Глаза были красными от бессонных ночей или слёз, губы сжаты в тонкую, белую ниточку. Она смотрела на Марка не как психолог на пациента, а как сестра на тяжело больного брата.

Чуть поодаль, прислонившись к стене, стоял Рома. Он был собран, как пружина, его кулаки были сжаты, а взгляд, прикованный к Марку, горел немой яростью — не на него, а на весь мир, на ситуацию. Рядом с ним — Ваня, выглядевший потерянным и слишком взрослым для своих девятнадцати. Он переминался с ноги на ногу, его взгляд метался по палате, избегая надолго задерживаться на Марке, будто он боялся увидеть что-то окончательное.

И у окна, спиной к нему, стояла Рита. Она была безупречна. Тёмное, строгое платье, идеальный макияж, скрывающий любые следы усталости. Она смотрела в окно на больничный двор, как будто происходящее в палате её не касалось. Но по напряжённой линии её плеч, по тому, как она держала сумочку — мёртвой хваткой, — было ясно: она здесь, и она на взводе.

— Марк, родной, не двигайся, — сказал Лёха, его голос сорвался на хрипотцу. Он сделал шаг вперёд, его рука нерешительно потянулась, чтобы коснуться его плеча, но остановилась в воздухе, будто боялась причинить боль. — Ты в больнице. Всё… всё будет хорошо.

Ложь висела в воздухе густым, липким облаком. Он попытался что-то сказать, но трубка мешала. Шторм сфокусировался на Лёхе, пытаясь передать взглядом вопрос. Что случилось? Насколько всё плохо?

В палату вошёл врач. Немолодой, усталый мужчина в белом халате, с умными, печальными глазами за очками. Он внимательно посмотрел на мониторы, затем на Марка.

— Проснулся. Это хорошо. — Его голос был спокойным, профессиональным. — Марк, меня зовут Аркадий Викторович. Я ваш лечащий врач. Вы попали в серьёзную аварию. У вас множественные травмы. Сейчас вы в реанимации, но стабильны. Мы уберём трубку, чтобы вам стало легче дышать самостоятельно.