— Вот мой конь, — с гордостью произнёс он, открывая ей дверь. Рита скользнула на кожаном пассажирском сиденье, чувствуя, как холодная кожа обволакивает её ноги. Она даже не потянулась за ремнём безопасности. Стас запрыгнул за руль, с хрустом включил первую передачу.

— Пристегнись, красотка, полетим, — сказал он, но в его голосе не было настоящей заботы, только азарт.

— Лети, пилот, — прошептала она, откидываясь на спинку и закрывая глаза, представляя, как где-то там, в своей дыре, Марк мучается.

Двигатель взревел, словно разъярённый зверь. Porsche рванул с места так, что Риту вдавило в кресло. Она засмеялась — визгливо, истерично. Скорость. Вот что ей было нужно. Чтобы ветер выдул из головы все мерзкие мысли. Чтобы адреналин перебил горечь поражения.

Стас лихо вырулил на центральную магистраль, которая в это время суток была почти пуста. Стрелка спидометра ползла вправо с пугающей лёгкостью: 100, 130, 160 км/ч. Городские огни превратились в разноцветные струящиеся линии. Он перестраивался из ряда в ряд, подрезая редкие машины, сигналя им длинными, наглыми гудками. Музыка гремела из аудиосистемы, бит смешивался с ревом мотора.

— Давай быстрее! — крикнула Рита.

— Сейчас, детка! — закричал в ответ Стас, прибавив газу.

Стрелка перевалила за 200. Белые фары выхватывали из темноты куски дороги, отбойники, знаки. Мир за окном превратился в чёрно-красный водоворот. Рита чувствовала лёгкое головокружение, но оно было приятным. Так близко к краю. Так опасно. Так… окончательно.

Они приближались к повороту. Не крутому, но на такой скорости требовавшему внимания и трезвой реакции. Знак ограничения в 80 км/ч мелькнул за окном как жёлтая насмешка.

— Стас, поворот! — инстинктивно выкрикнула Рита, на секунду отрезвев от ужаса.

— Да не ссы! — рявкнул он, уверенный в себе, в машине, в своём праве на эту дорогу. Он даже не стал сбрасывать газ, лишь слегка довернул руль.

Физика — вещь неумолимая. На такой скорости центробежная сила — тиран. Шины, даже самые дорогие, нашли свой предел сцепления с асфальтом. Раздался короткий, визгливый визг резины, пытавшейся зацепиться и терявшей эту битву. Красный Porsche перестал слушаться руля. Он понёсся прямо, срываясь с траектории. Стас в панике ударил по тормозам, что стало роковой ошибкой. Автомобиль вошёл в неконтролируемый занос, развернулся боком и по инерции, словно в замедленной съёмке, понёсся к отбойнику.

Рита успела увидеть, как бетонная стена, освещённая их же фарами, стремительно надвигается на неё. Не на машину. На неё лично. Она вскрикнула — не крик, а короткий, обречённый выдох.

Удар.

Звук был чудовищным. Не металлическим, а тупым, сокрушительным, как будто мир разломился пополам. Правая сторона Porsche, где сидела Рита, приняла на себя всю кинетическую энергию безумной скорости. Алюминий, сталь, карбон — всё сложилось, смялось, разорвалось, как бумага. Стекло разлетелось на миллионы алмазных осколков, смешавшихся с тем, что секунду назад было жизнью.

Удар пришёлся точно в её дверь. Смерть была мгновенной. Даже боли она не успела почувствовать. Одна секунда — пьяный восторг, злость, пустота. Следующая — абсолютная, вечная тишина.

Машина, превратившаяся в груду искорежённого металла, отрикошетила от отбойника и замерла посреди дороги, окутанная паром из разорванных шлангов и тишиной, которая вдруг стала оглушительной после рева мотора и музыки. Стаса, пристёгнутого и защищённого левой, дальней от удара стороной, выбросило подушкой безопасности. Он выжил. На несколько часов. До приезда скорой. До операции. До медленного угасания в реанимации от внутренних кровотечений и повреждений мозга. Его родители успели приехать. Успели заплатить лучшим врачам. Но не успели купить сыну вторую жизнь.

Так закончилась история Риты Костровой. Не с интригой, не с мастерским планом, а с глупой, банальной, пьяной аварией на пустой дороге. Последнее, что она чувствовала, — это прилив адреналина. Она так и ушла — в погоне за острыми ощущениями, которые должны были заполнить вечную пустоту внутри. И заполнили. Навсегда.

Вечер. Глубокая, беспросветная пора между днём и ночью, когда тени в квартире становились длинными и густыми.

Лёха и Рома поднимались по лестнице к квартире Валеры молча. Оба были на взводе, потому что Марк с утра не брал трубку.

— Дверь открыта? — пробормотал Лёха, видя, что она неплотно прикрыта.

— Нехороший знак, — отозвался Рома, и первым вошёл внутрь.

Запах ударил их сразу. Едкий, сладковато-горький дух перегара, смешанный с кисловатым запахом. В прихожей было темно, только отблеск уличного фонаря падал из гостиной.

Они прошли на кухню и замерли.

Картина, открывшаяся им, была выхвачена из самого мрачного фильма о падении. Марк сидел, вернее, полулежал в своей инвалидной коляске, откинув голову на грудь. Он спал тяжёлым, беспробудным, алкогольным сном. На шее, на грязной майке, болталась та самая серебристая подвеска с перчатками — жуткий, нелепый аксессуар к этому маскараду отчаяния.