«Кто мог знать, что я всё ещё живая ниже шеи?»

__________________________

* Добрый вечер. Давайте говорить на эсперанто, мне так проще

** Хорошо, я согласна.

Татьяна взяла себя в руки. Составили контракт: переводить следовало «Петербургский исторический журнал» раздел «Круглый стол: история блокады Ленинграда». Сто десять страниц. И зачем бы понадобилось, а хотя, если парень – иностранец… Наверное, он из Венгрии, там эсперанто преподают в школах как второй иностранный язык. Хотя oпять же, типаж явно не венгерский, скорее, скандинавский. Эта кость с молоком: белая матовая кожа, синие глаза, солнечные волосы… «Замолчи, Танечка, - приказала она сама себе. – Ну, и что, что картинка… внешне… а что там внутри… может, он котов мучает! Или что похуже…»

?му нужно было ещё и напечатать перевод, к сроку – десять дней. Получалось по 10 страниц в день… Татьяна решила, что справится. Шувальмин сказал, что, в принципе, половину можно распечатать и раньше, он заберёт. Татьяна представила себе переполох в курятнике и поневоле прыснула: весь отдел парализует до конца рабочего дня, однозначно. Ещё бы. Такой мужчина! Пожалуй, стоит это увидеть. Особенно если лично передать распечатку… госпoди, о чём ты думаешь, дура.

Но передать распечатку можнo.

Шувальмин попрощался кивком и ушёл. По-русски он говорил куда хуже, чем на эсперанто, чувствовалось. Иначе бы не заказывал перевoд.

Маленькая Зина старательно выводила что-то в гостевом альбоме. Для детей клиентов в офисе держали специальный угoлок – низенький столик, табуреточки, магнитная доска, раскраски, карандаши, фломастеры, кубики, несколько машинок и мягких игрушек, детские книжки…

Обычные каляки-маляки, какие выдаёт ребёнок в трёхлетнем возрасте, но человеческие фигурки, нарисованные по схеме «точка-точка-запятая» уверенно указывали на мужчину и женщину. У мужчины были жёлтые волосы, у женщины – перехваченное в поясе платье и сумочка. И обоих словно бы обнимал прозрачный огонь…

В Татьяниной юности одно время были популярны 3d-картинки. Смотришь в лист – там какой-то сплошной рисунок, полный мелких деталей. Но если рассредоточить зрение – смотреть надо рассеянно и как бы за картинку, из этих деталей начинает складываться объёмное изображение. Корабль. Играющие дельфины. Девушка на мотоцикле…

Здесь случилось нечто похожее. Зинины каляки-маляки словно бы отошли на задний фон, а впереди соткалось объёмное изображение – Шувальмин, чтоб его, и женщина с ним рядом, и громадное, светлое, золотое пламя, обнявшее обоих. Татьяна встряхнула головой и наваждение исчезло. Обычный рисунок обычного трёхлетнего ребёнка. Фигурки людей – весьма условные. Точка-точка-запятая, ручки-ножки палочками. Невнятные линии и круги в качестве дополнительного орнамента. И всё это анилиновыми цветами вырвиглаз-стайл дешёвых фломастеров.

– Вы справитесь, Татьяна Андреевна? – спросил из-за спины начальник. – У вас ещё два перевода, если вы не забыли. С немецкого, и на французский, если вы не забыли.

– Я помню, – кивнула она.
– Я справлюсь, Игорь Романович.

– Деньги нужны?
– понимающе спросил он.

– Да, – честно призналась Татьяна.

Она до судорог боялась распечатывать заначку со счёта. Доложить обратно вряд ли получится, всё уйдёт в песок, с маленьким ребёнком невозможно жёстко экономить. В прошлый раз, когда маленькая Зина тяжело болела гриппом – двадцать тысяч как с куста… и так оно и осталось. На двадцать тысяч меньше, чем было.

– Может быть, вам нужен займ? Беспроцентный.

Берёшь чужие и ненадолго, отдаёшь потом свои и навсегда. Татьяна на собственной шкуре испытала эту нехитрую истину, когда перебивалась от выплаты к выплате, а дочке дo садика оставался ещё целый год.

– Спасибо, Игорь Романович, – тихо поблагодарила она.
– Потом, может быть… Пока не надо.

– Смотрите.

– Я могу идти?

– Да, разумеется.

– Зинуша, пошли, – потянула она девочку к выходу. – Пойдём домой.

Та очень неохотно рассталась с альбомом. Недорисовала…

– Возьми, - сказал ей Игорь Романович. – Возьми с собой.

– Что сказать надо? – строго сказала дочери Татьяна.

– Спасибо, дядя Игорь, - торжеcтвенно выговорила девочка.

– Пожалуйста, - улыбнулись ей.

По дороге Зинуша трещала без передыху. И что было на обед, и какой противный Колька, языки показывает, и как играли в «кароку». Что такое «карока», Татьяна вообразить не смогла, а дочка, хитро сощурив глазки, важно сообщила, что научит маму играть в эту самую «кароку» только перед сном. Потому что именно перед сном в неё играют, а просто так нельзя.

А вечером Зинуша рисовала снова. Притихла в своём уголку – Татьяна так и не решилась пока отселить дочь в одну из пустующих комнат. Не так уж много места надо для двоих, а комната большая. Весь хлам был безжалостно выкинут ещё до родов, всё разложено по полочкам, у Зины стояла двухъярусная кроватка – спала девочка наверху, а внизу находилось полноценное место. Под каждой ступенькой прятался ящик, куда складывались игрушки, шкафчик справа заполняли бельё и одежда. Зина оказалась левшой, о переучивании Татьяна ничегo не хотела слышать, – лампа светила справа.