Шрифт:
– Тили-тили-тесто, жених и невеста, - серьёзно сказала Зина, возникая рядом.
Они оторвались друг от друга, и Татьяну словно холодной водой окатило: с ума сошла, с мужчиной целоваться при дочери.
– Зина…
– Ты женишься на маме? – строго спросила девочка, собирая на лбу острую складку.
Каким поразительно серьёзным и взрослым может быть личико ребёнка четырёх с половиною лет от роду! Татьяна затаила дыхание в испуге, но нет, это была не та взрослость, с какой дочка говорила странности,когда рисовала странные рисунки.
Ан опустился перед девочкой на одно колено и серьёзно спросил:
– А ты разрешишь нам пожениться?
Зина долго смотрела на него, потом сказала:
– Ты хоpоший.
– А меня кто-нибудь спрашивать будет? – в пространство спpосила Татьяна.
– А зачем?
– всё с той же серьёзностью спросила Зина.
– Слушай младенца, он изрекает истину, – посмеялся Ан, ловко перекатываясь с колена и усаживаясь прямо на пол, спиной к стене.
Зина подумала немного, подошла к нему и села на пол рядом, Ан пpиобнял её за плечико и девочка не отстранилась .
«А что ещё мне надо? – поразилась сама себе Татьяна. – Хороший человек, к плохому Зина не потянулась бы… один Сергей чего стоит… зовёт с собой, не смущается наличием ребёнка, сразу предупредил про сложную маму… Что ещё надо?!»
Вот только…
Если бы Татьяна ещё не поумнела немного за последние, невесть как прожитые, горькие годы!
Чем расплачиваться придётся? Ведь обязательно придётся. Придётся платить. В чужой стране, в чужой семье, с чужой сложной мамой. Там одна и здесь одна, но здесь, по крайней мере, свободна…
– Я подумаю, – сказала Татьяна наконец.
Так всегда говорят все женщины. «Я подумаю». Одни говорят для того, что бы подразнить, помучить влюблённого, другие – простo так, потому что все во всех женских фильмах, сериалах и книгах так говорят, а третьи… третьим действительно страшно. По-настоящему.
Страшно менять более-менее устоявшуюся жизнь.
Страшно довериться после того, как однажды, в прошлом, доверие обернулось катастрофой.
Страшно любить и чувствовать в ответ, что тоже любима.
Срываться с обрыва в полёт,который вполне может закончиться и падением…
Страшнo за дочь.
Страшно…
Позже, в тишине поздней ночи, Татьяна долго лежала без сна, вслушиваясь в дыхание Ана Шувальмина. Он спал – как часто спят дети и почти никогда взрослые: на боку, подложив под щеку обе руки и с безмятежной счастливой улыбкой на губах. Улыбка украшала его суровое лицо невероятно, сразу становилось видно, что он, в сущности, ещё очень молод, вряд ли намного старше самой Татьяны. На год, может быть. Или на два.
Сверху,из двух больших мансардных окон лился рыжий свет городской ночи. Там, снаружи, снова шёл дождь, капли барабанили в стекло, но их стук не раздражал, наоборот, добавлял интимному полумраку уюта.
Мысли мешались, путались . Нежность и страх, страх и любовь, боязнь за дочь, отчаянное желание счастья, и что-то ещё, чему Татьяна не могла дать точно определения.
Когда этот мужчина успел прокрасться в её сердце и обосноваться там навсегда? Яростная и жалкая попытка разорвать болезненные отношения на самом их пике ни к чему не привела. Он не поверил, наoборот, получив злые сообщения, примчался выяснять,кой чёрт с любимой происходит.
Так и сказал: любимая.
И повторял это не раз.
«Я – любимая, - думала Татьяна, не веря и даже в мыслях смущаясь самого этого определения. – Любимая…»
И надо было благодарить небеса, провидение, Бога – все силы Вселенной сразу, сколько их есть, за то, что появился у неё такой вот шанс, а Татьяна не могла. Сердце давило предчувствием будущей беды.
Что-то будет.
Что-то случится.
Что-то помешает Ану Шувальмину увезти Татьяну с дочерью в свою далёкую страну, к сложной маме и замечательной бабушке.
Знать бы только, - что. Понять бы. Предотвратить…
Но Татьяне не дано было провидеть будущее. Она просто мучилась беспокойной бессонницей.
Но если бы она заглянула в комнату к дочери, то увидела бы, что девочка не спит. Сидит на постели и с тёмным, совсем не детским взглядом, старательно водит чёрным фломастером по стене.
ГЛАВА 3
– Зачем же ты изрисовала стену, Зина? – спросила Татьяна сердито. – Полно бумаги, почему нельзя было рисовать там?