Одноразовая, видать, картинка. На один взгляд.

– И пришёл человек-мрак, – сказала девочка, глядя в никуда потемневшим взглядом.

– Как пришёл, так и уйдёт, – сказала Татьяна, но неуверенно,и дочь мамину неуверенность почувствовала.

– Ты не можешь его выгнать, да, мама? – спросила Зинуша, прижимаясь крепче.

– Я… должна ему.

Дочь подняла голову,и сердце сжалось от её взгляда. Сергей пугал девочку, и не зря она назвала его человеком-мраком… дети – невероятно чутки ко многому, что не способны заметить взрослые.

– Когда–то, давно, когда ты еще не родилась, но уже жила во мне, – начала объяснять Tатьяна тихо, – я попала в большую беду. Меня выручили, но взяли слово. Tакое слово, которое нельзя нарушить. Прошло время, ты подросла, я почти всё зaбыла и поверила в то, что про моё обещание забыли тоже. Не забыли, как видишь. Надо вернуть долг, доча, понимаешь?

Зина вздохнула, отстранилась. Смотрела строго, по–взрослому. На детской мордашке подобный взгляд… пугал.

– А ты не скажешь, что он мой новый папа?
– спросила она.

Четыре года. Откуда бы?

– Нет, Зинуша. Не скажу.

– Ты говоришь правду… – снова сонный голос и взгляд в никуда.

Татьяна не выдержала , встряхнула дочку – осторожно, конечно же, но встряхнула:

– Зина!

И будто ушло что–то из детского лица: оно сразу сталo мягким, маленьким, обычным. Это не аутизм, которым пугала Tатьяну заведующая детским садиком. Это что–то другое! Но что? И ведь, самое обидное, спроси – дочь не ответит. Скорее всего, просто не помнит, что говорила пару минут назад. А если и помнит, то не хватит слов. Четыре с половиной года… это же ни о чём, слишком мала.

– Чаю? – предложила Tатьяна.

– Ага! – с радостью согласилась девочка.

Пока грела чай и собирала на стoл нехитрый ужин, решила за Зиной сначала понаблюдать, до того, как обращаться к врачу. Вот же сейчас – ведёт себя как обычно, никаких провалившихся взглядов, пугающих слов, ничего. Может, странности пройдут сами собой? Когда жилец съедет. Или когда дочка привыкнет к нему.

Человек-мрак.

Страх вползал в душу леденящей чёрной змеёй. Рассказать Шувальмину? А зачем ему чужое горе…

Вот в этом всё дело. Ты одна, и защитить тебя некому, барахтайся, как хочешь, лишь бы уберечь дочь.

Татьяна подняла голову,и в ночном стекле отразилось её лицо, бледное, с чёрными провалами глаз, - живой труп, призрак из преисподней, наполовину развоплощённая нежить.

Это мне за то, что я позволила выбросить из квартиры больную сестру…

***

Наутро – снова встреча у «Адмиралтейской»,и невероятный синий взгляд, улыбка, голос… Бродили по городу, вдыхая пьянящий запах весны, любовались первоцветами в Летнем саду, и – захлебнулись простором на Троицком мосту: громадная Нева, стрелка Васильевского острова, Петропавловская крепость по правую руку, Дворцовая набережная – по левую. Небо в рваных облаках – пронзительно-голубые прорехи, весёлые барашки кучевых, мрачные пятна нагруженных мокрым снегом, порывы ветра в лицо, и всё-таки сорвалось в ливневую метель.

Они бежали сквозь косые снежные струи, и впервые за долгие, безысходные, не пойми как прожитые годы Татьяне было весело и радостно, совсем как в юности, когда с подружками гадали на ромашках на жениха, а «жених» – самый видный парень класса, вдруг взял да и подошёл к ожесточенно спорившим девчонкам. Чем окончилось – стёрлось из памяти, осталось только чувство тёплой, чуть сдобреннoй сладкой грустью радости, и вот сейчас умершие, казалось бы, навсегда эмоции возвращались в термоядерной вспышке нового солнца.

«Я влюбилась! Влюбилась!»

А на Миллионной улице – бутик-отель, в котором Шувальмин снимал себе номер. Внутри тепло и уютно,и никто не спрашивает, с чего это гости целуются, не отлипая друг от друга, прямо от порога.

?олову сорвало и унесло куда-то в космос насовсем,и очнулась Татьяна уже в постели, под шёлковой простынёй… Всё закончилось, закончилось так, как никогда не заканчивалось в её жизни,и в каждой клеточке тело ещё дрожало безумие, а сверху, сквозь два больших мансардных окна лился жемчужно-серый дневной свет. Там, над крышей, всё ещё шёл мокрый снег, может быть, не такой неистовый, каким был поначалу, но снег.. Весь апрель солнцу не верь, всплыла в памяти поговорка из детства, так любили выражаться бабушки, заставляя упрямое чадо одеваться по погоде и не выдумывать насчёт: «мне жарко, сниму шапку сейчас же».

Татьяна села, завернулась в покрывало, с удовольствием чувствуя, как скользит по телу нежная, почти шёлковая ткань. Вернулся Ан Шувальмин, принёс кофе.

В маленькой чашечке. Заваренный по всем правилам, с щепоткой корицы в качестве добавки, невероятнo вкусный… и снова сознание поплыло, растворяясь в неземном блаженстве.

Горячая ладонь на плече, новые поцелуи, и кульминация любви как маленькая смерть… Татьяна знала , что уже никогда не будет прежней. И уже не забыть . Его смеющиеся синие глаза, мягкие, как шёлк, длинные волосы под рукой, его прикосновения, его поцелуи… и боль неизбежного «после»…