— Что это… за место? — спросил он, когда отдышался.

Узкая полоса света пробивалась сквозь потолок пещеры из расщелины в земле наверху — перст Божий, указующий путь в ад, подумал он. Внизу была лишь тьма, до самого дна. Свет не мог пробиться до дна.

Она указала. Он обернулся и увидел огромный кальцитовый столб, наросший на самом краю пропасти. Части его обрушились в бездну, так что теперь он принял форму молота.

— Молот Божий, — сказала она. — Лишь немногие его видели.

Он взял у нее свечу, поднял над головой, чтобы лучше рассмотреть.

— Почему его так… называют?

— Во времена вестгодов сюда приводили пленников и бросали их в эту яму. Не могу представить, что это была за смерть. Но так эта скала и получила свое имя. Молот Божий, конечно же, — это смерть. В конце концов, мы все им сломлены. Это единственная реальность, единственный миг в нашей жизни, когда мы познаем истину, что мы рождены, чтобы умереть. Остальное — сон Дьявола.

Когда он повернулся к ней, она легко коснулась его руки кончиками пальцев. Она была так близко; сквозь вырез ее платья он мельком увидел бледное, цвета слоновой кости плечо, увидел, как пульсирует жилка на ее шее. Он представил себе впадинку под ключицей и мягкую округлость ее груди.

— Вы благородного происхождения, Филипп де Верси?

— Барон, как я вам и говорил.

— Тогда простите, если я говорила с вами дерзко. В моих жилах течет лишь кровь простолюдина. Я не вашего сословия.

— Вы спасли мне жизнь. Я позволю вам говорить со мной, как пожелаете.

— Не думаю, что это возможно, — сказала она. — А жаль, мне бы хотелось.

Она была так близко, что он чувствовал ее дыхание на своей щеке. Она отвернулась от него и повела обратно по туннелю, навстречу угасающему свету.

На полпути она протянула руку и остановилась, чтобы отдохнуть. Когда она пошла дальше, он увидел, что она оставила на известняке кровавый отпечаток ладони.

— У вас кровь, — сказал он.

— Это ничего.

— Вы поранились?

Она села на камень, морщась от боли.

— Мне нужно немного отдохнуть, — сказала она. Он присел рядом с ней. На стенах были грубо нарисованы древние фигуры. Прохладная капля воды упала ему на шею.

— Что такое? Что случилось?

— Держите свечу, — сказала она. Он взял свечу, и она стянула одну из своих перчаток. Та была липкой от крови. Она протянула ему руку. — Смотрите сами.

Филипп уже видел такую рану, в Утремере, когда одному воину пронзил руку сарацинский дротик. Но эта рана была чистой и благоухала, словно свежесрезанная лаванда. Он наклонился, чтобы рассмотреть ее, но в этот миг сквозняк задул свечу.

— Кто это с вами сделал?

— Никто.

— Ее нужно как следует перевязать.

— Это ничего не изменит. — Она натянула перчатку. — Такая же рана у меня на другой руке и на обеих ногах.

— Тогда откуда они у вас?

— Я не знаю. Они начались как язвы и с каждым днем становились все больше.

— Это раны креста.

— Да.

Она встала и, хромая, пошла обратно к главной пещере.

— Жизнь загадочна, сеньор. Потому я и не крезен. Добрые люди — действительно добрые, но они говорят, что знают ответы на все, а я не понимаю, как это возможно.

— Мы все должны во что-то верить.

— Мы можем верить во что угодно, но мы не обязаны. Если простите, сеньор, мне кажется, вы хотите не во что-то верить, а властвовать над жизнью, даже над самим Богом. Вы хотите, чтобы Он исполнял ваши приказы, как хотели, чтобы Он спас вашего сына.

— Разве это было так несправедливо?

— Это ни справедливо, ни несправедливо, просто так устроен мир. Я вижу, как вы любили своего мальчика. Вы сделали все, что могли, возможно, больше, чем сделал бы любой другой, чтобы спасти его. Вы хороший человек. По крайней мере, когда в руке у вас нет меча.

Они дошли до главной пещеры. Фабриция пошла ухаживать за больными. Филипп опустился на корточки, ошеломленный всем, что увидел и услышал. Эта пещера напомнила ему о его собственной жизни. Ему казалось, что под миром света и воздуха есть другой мир, подземное царство, ждущее, когда он его исследует, место, где лежат его истинные ответы.

Не в силах уснуть, он смотрел, как звезды плывут по небу в зеве пещеры. Фабриция двигалась среди сгрудившихся больных при свете одной свечи. В лесу снаружи то нарастал, то стихал гул насекомых.

Мысли о Боге, мысли о плоти; она пробудила в нем нечто, что он считал мертвым, вновь прижгла клеймо к его телу. Он думал, что, найдя ее, получит ответы, но вместо этого она лишь задала еще больше вопросов.

Бог, бессильный вмешаться, был по крайней мере понятен, и его жизнь тогда обретала некий смысл. Был ли это тот ответ, который он искал? Мир, несомненно, казался дьявольским, что бы ни говорили священники.