Шрифт:
— Сеньор, вы действительно проделали весь этот путь, чтобы найти меня?
— Да.
— И вместо этого каким-то образом ввязались в драку с пятьюдесятью крозатс.
— К тому времени я узнал, что мой сын мертв.
Ее лицо изменилось, словно в глазах погасла свеча.
— Мне очень жаль. Так что же — убийство утоляет ваше горе?
— Человек, с которым я сражался, выколол глаза моему оруженосцу и, можно сказать, убил его. Это был вопрос чести.
— Я никогда не видела чести в убийстве, только ужас и горе. Но вы рыцарь, сеньор, а я всего лишь дочь строителя церквей, так что вам, я уверена, виднее.
Он ухватился за подол ее платья.
— Если бы я добрался сюда вовремя, вы бы смогли спасти моего сына?
Она покачала головой.
— Я всего лишь обычная женщина. Я никого не могу спасти.
— Тогда почему люди думают, что вы можете?
— Я не знаю, сеньор. Может быть, потому что они этого хотят. — Она вскочила.
— Куда вы? Я вас чем-то обидел? Я не хотел.
— Вы воин, сеньор, человек насилия. Не вы меня оскорбляете, а ваше призвание. Скажите, что вы будете делать теперь, когда Бог снова исцелил вас, хотя вы должны были умереть от ран?
— Я найду этого дьявола с рыжей бородой и сведу с ним счеты.
— А потом?
— Нет никакого «а потом». Он рыцарь, и за его спиной четыре десятка воинов. Даже если я преуспею в своей мести — а я преуспею, — его люди убьют меня.
— И когда вы оба будете мертвы, вашему другу вернут глаза, и он выйдет из могилы? Нет? Тогда в чем смысл?
— Долг рыцаря — браться за оружие, чтобы защищать свою семью, свою собственность и своего короля. И превыше всего — свою честь.
— И своего Бога?
— Иногда и Его.
— Как крозатс сражались за честь Бога в Безье и в Сен-Ибаре? Как может быть мир, пока все сражаются за Бога? По моему опыту, сеньор, люди используют Бога как предлог, чтобы делать то, что им вздумается. Хотя я и католичка, я верю, как и эти Добрые люди, что убивать при любых обстоятельствах — грех.
— И все же вы исцелили меня.
— Как я уже говорила, я вас не исцеляла. Я лишь молилась за вас. Я рада, что вам лучше.
— Но если вы меня так презираете, почему вы за меня молились?
Она сделала нечто поразительное: присела на корточки и провела кончиками пальцев по его лицу, словно искала какой-то маленький, написанный на нем секрет. Ее зеленые глаза впились в его.
— Чего вы хотите, Филипп?
— Чего я хочу? Я хочу знать, что все это значит. Я ищу что-то, что объяснит мне, что случилось со мной и с моей жизнью. Я был готов умереть, даже жаждал этого. Бог забрал мою жену, моего сына и моего лучшего друга. И все же Он сохранил мне жизнь, и я не понимаю Его замысла. Ничто из этого не имеет для меня смысла. Есть ли в этом причина или просто случайная удача? Есть ли Бог в Своих черных небесах, смеющийся над нами, или в моей жизни действительно есть какой-то смысл? Вот чего я хочу — я хочу знать ответ на этот вопрос, прежде чем умру.
Она взяла его за руку.
— Пойдемте со мной, — сказала она.
LIX
Фабриция прикрыла свечу ладонью, защищая ее от сквозняков.
— Эти пещеры были высечены в горах еще во времена римских императоров, — сказала она. — Они искали золото.
Огромная пещера сужалась, переходя в один узкий туннель. Им, очевидно, часто пользовались, так как в нескольких местах он был укреплен прочными бревнами, а вдоль стен в железных подсвечниках горели факелы.
И тут:
— Кровь Господня!
Он испытал нечто подобное однажды, когда вошел в новый собор, который строили в Париже. И все же это было в дюжину раз больше. Словно сам Бог выдолбил гору своим кулаком, как ребенок вынимает мякиш из буханки, оставляя лишь корку.
Стены из известняка, почерневшие от векового дыма, уходили к потолку, затерянному в вечной ночи. Волны мраморной скалы подсвечивались тысячей свечей; горный хрусталь сверкал, как звезды. Гладкие кальцитовые столбы поднимались из теней, образуя скамьи и колонны церкви из живого мела.
На мраморной стене в дальнем конце пещеры были нарисованы солнце и серебряный диск луны. Под ними стоял стол с белой скатертью, приготовленный как алтарь. Сначала было тихо, лишь медленно капала вода, но потом он услышал шепот голосов из туннеля, когда за ними в пещеру потянулись люди; сначала горстка, потом два десятка, потом сотня, и еще сотня. Никто не говорил громче шепота, но в этом совершенном скальном соборе каждое слово отдавалось эхом дюжину раз.
Филипп остановился, схватившись за ребра, чтобы перевести дух.