— Только посмотрите! Некоторых, похоже, невозможно убить!

Филипп поднял глаза; это был свежий лицом рыцарь с одним зеленым и одним голубым глазом.

— Вы должны были умереть, друг мой. — Он присел на корточки и протянул руку. — Меня зовут Раймон Перелла, я сенешаль виконта Тренкавеля.

— Это вы… привезли меня сюда? — спросил Филипп. — Я вам обязан… благодарностью.

— Не мне, а той целительнице. Я думал, вы уже покойник. Как только человек начинает кашлять таким количеством крови, через час он уже холоден и недвижим. К счастью для вас, она была здесь. — Раймон приподнял тунику Филиппа. — Посмотрите-ка! Если бы не хауберк, он бы вас пополам разрубил.

Филипп осторожно провел пальцем по ребрам. Вся правая сторона была в синяках, лиловых и желтых.

— Вы либо самый храбрый человек, которого я когда-либо встречал, либо самый безумный. Вы думали, что одолеете их всех? Впрочем, я благодарен за то, что вы отвлекли их внимание. Сомневаюсь, что наша засада была бы столь успешной без вас.

— Что стало с рыцарем… с рыжей… бородой?

— Я не видел такого, по крайней мере, среди мертвых, которых мы там оставили. Значит, это было личное дело?

Филипп кивнул.

— Да, было.

— Значит, вы ome de paratge. Человек чести. И к тому же северянин! Не думал, что эти два понятия совместимы. Почему вы не с крозатс?

— Этот крестовый поход — война… Папы, а не Бога. Я пришел сюда по своим делам. У вас есть мой… конь? Лейла. Большая арабская кобыла.

— Конечно, у нас ваш конь, мы тоже люди чести, а не конокрады. Есть еще одна пещера, ниже по склону, где мы держим животных. Она там, в безопасности, накормлена и напоена. Когда поправитесь, можете забрать ее и ехать обратно в Бургундию, если хотите.

— А что насчет… Воинства?

— Крозатс осадили Каркассон. Те из нас, кто остался, будут сражаться с ними здесь, в Монтань-Нуар. Когда придет зима, им все надоест, и они отправятся домой. А тогда мы вернемся в Каркассон и Безье и вышвырнем оттуда остальных ублюдков. — Он хлопнул Филиппа по плечу, заставив того поморщиться. — Удачи, друг мой. До самой смерти не забуду, как один человек вышел против двух десятков. Хотел бы я, чтобы вы сражались за нас! Dieu vos benesiga! — Он вышел из пещеры.

Филипп огляделся. Запястье все еще было жестким и опухшим, лодыжка тоже. Но ему надоело лежать здесь, как калеке. Он с трудом сел, а затем медленно поднялся на ноги. Осмотрелся. Пещера и собор, так она это назвала? Меткое описание, ибо потолки были высокими и сводчатыми, и каждый тихий звук отдавался эхом, словно в церкви. Но вместо мрамора или каменных плит пол этого собора был из мягкого белого песка. Она была больше любой церкви, в которой он когда-либо бывал. Он даже не видел ее конца, мерцание факелов и костров, казалось, уходило на сотни шагов во тьму. Смолистые известняковые потолки поддерживались тяжелыми деревянными балками, глубоко вбитыми в скальные стены, местами на высоту в полдюжины человек или больше. Эта пещера, должно быть, существует очень давно.

— Вам следует отдыхать, — послышался голос.

— Фабриция, — сказал он.

Она заставила его снова сесть. В руках у нее была глиняная миска.

— Вот, выпейте, — сказала она. Это был отвар из ячменя и овощей, первая еда, которую он ел за несколько дней. Хватило одного глотка, чтобы понять, как он голоден. Он поднес миску к губам и не думал ни о чем другом, пока не выпил последнюю каплю.

— Спасибо, — сказал он, закончив, и вернул ей миску. Ему вдруг стало неловко, что она видела его животный голод.

— Давно вы не ели?

— Давно. Нет, подождите. Кажется, два дня назад у меня на завтрак был кузнечик.

Двое мужчин в черных рясах, войдя, склонили головы. Они были похожи на изголодавшихся ворон: высокие скулы, бледные и костлявые.

— Кто они?

— Это Добрые люди.

— Еретики?

— Да, еретики. Те самые, которых так боится Папа в Риме.

— Не очень-то… впечатляют.

— Ну, они всего лишь люди. А чего вы ожидали?

— А вы… вы еретичка, Фабриция Беренжер?

— Нет, я добрая католичка. Но я всю жизнь прожила бок о бок с Совершенными и их последователями и скажу вам вот что: они лучше любого священника, которого я когда-либо встречала, и уж точно попадут в рай на тысячу лет раньше любого епископа.

— Я ожидал чего-то… более грозного.

У них были темные глаза, длинные черные волосы, пояса из витой веревки. Он слышал, что все они содомиты и дьяволопоклонники, и выглядели они, конечно, соответственно.

Они опустились на колени, чтобы помолиться над кем-то на другой стороне пещеры. Он увидел, что к их черным рясам прикреплены свитки пергамента. Евангелие от Иоанна, как ему говорили. В Бургундии за хранение Евангелия можно было угодить на костер. Он задумался, что же такого в Божьей книге, чего священники не хотят, чтобы он знал.