Он увидел камень у тропы и сел. Смотрел, как пальцы его ног тонут в грязи. Дождь капал с носа. Он думал о хлебе своей жены, дымящемся из печи, и о ее горячем супе, с фасолью, бараниной и капустой. Он смотрел, как пар вьется над поверхностью, и грел об него руки.

— Папа Беренжер, — сказал Лу. — Что вы делаете? — Мальчишка тряс его за плечо. — Что вы делаете?

— Я просто хочу немного посидеть, — сказал он.

— Если остановитесь, больше не встанете. Ну же, идемте. — Он схватил его за руку.

Ансельм отстранился.

— Я догоню.

Лу покачал головой.

— Вы же знаете, что не догоните.

— И что с того? Надо было мне принять консоламентум с женой, когда была возможность, тогда бы мы вошли в рай бок о бок.

— Только священник может отправить вас в рай.

— Что ж, тогда мы были бы вместе в аду. Я был трусом, я позволил ей умереть одной. Я позволил им забрать ее. Я думал, что если останусь жив, смогу защитить Фабрицию, а теперь посмотри, даже она в тюрьме. Я бесполезен.

— Мы должны идти дальше.

— Зачем? Почему ты так хочешь выжить, мальчик?

— Потому что я пообещал себе, что однажды у меня будет мягкая постель и большой конь. У кровати будут красные бархатные занавески, а у коня — белое пятно над глазом. Я мечтаю об этом и не отпущу эту мечту! — Он снова потянул Ансельма за руку и заставил его встать. — Идемте. К ночи дождь прекратится, я украду для нас еды, и все снова будет хорошо. Вот увидите.

*

Симон выехал, когда над долиной из церкви Монтайе разнесся благовест. Жиль дал ему эскорт из воинов и нашел ему мерина, едва ли выше его самого, но смирного и послушного.

Он и его свита ехали под дождем вниз по долине, по дороге на Сен-Ибар. Лес был черен и по большей части безмолвен, хотя время от времени он слышал треск в подлеске — возможно, кабан, или гоблины.

В какой-то момент они остановились у зарослей в глубине леса, и капитан стражи слез с коня, чтобы изучить следы.

Симон зашел в лес, чтобы справить нужду. Он увидел святилище, вырезанное в сердце большого дерева. В святилище была маленькая черная фигурка, языческий идол, с сосцами, как у волчицы, и раздутым животом. У ее ног лежали растоптанные цветы.

Он поднял идола и хотел было разбить его о землю, но тот был вырезан из твердого черного дерева. Чтобы уничтожить его, понадобился бы огонь, как и для всего злого.

Он швырнул его как можно дальше, вглубь леса. И не услышал, как он упал.

*

Он нашел каменщика среди небольшой группы оборванных мужчин и женщин, пробиравшихся через лес. Все они со страхом посмотрели на них.

Симон натянул поводья.

— Ансельм Беренжер. Вы меня помните? — Он откинул капюшон с лица.

Ансельм посмотрел на него, затем на его эскорт крестоносцев.

— Зачем вы пришли за нами? Вы сказали, что отпустите нас, если мы принесем клятву.

— Нам нужен каменщик.

Ансельм упал на колени в грязь. Маленький мальчик рядом с ним пытался поднять его на ноги.

— Что с ним? — спросил Симон оборванца.

— Он просто голоден, отец.

— Почему вы не можете оставить меня в покое? — сказал Ансельм.

— Мне поручено вернуть вас в Монтайе. У нас есть для вас лошадь. Сегодня ночью вы будете уютно устроившись у теплого огня, и будет горячий бульон и вино, чтобы вас подкрепить.

— Идемте, папа, — сказал мальчик. — Вставайте!

— Я заключил для вас сделку с отцом Ортисом. Отремонтируйте для него церковь, и ваша дочь выйдет на свободу.

Мальчик поднял Ансельма на ноги. Один из солдат подвел запасную лошадь.

— Садитесь на коня, — сказал Симон.

— Вы серьезно? Вы не причините ей вреда, если я сделаю это для вас?

— Даю вам свое слово.

— А что насчет него? — сказал Ансельм, указывая на мальчика.

— Кто он?

— Он мой… племянник. Он должен пойти со мной.

Симон пожал плечами.

— Хорошо, посадите его на коня с собой.

Ансельм взобрался в седло и подтянул за собой Лу. Они повернули обратно к Монтайе. Остальные беженцы смотрели ему вслед. Он видел выражение их лиц. Как они ненавидели его в тот момент: теплый огонь и горячий бульон!

Они продолжили свой долгий, холодный путь вниз с горы, в Нарбонну.

*

Фабриция боялась спать: стоило ей задремать, как крысы отгрызали кусочки плоти с ее пальцев ног. К тому же соломы было мало, а каменный пол камеры был холодным. Не было даже дыры или ведра для естественных надобностей. Ее оставили в постоянной темноте, прикованной к стене, не в силах отличить день от ночи.