Это было все равно что быть похороненной заживо. Она хотела лишь умереть.

Стоило ей закрыть глаза, хотя бы на мгновение, как ее одолевали яркие, беспокойные сны, от которых ее конечности дергались в испуге, сны, что смешивались с ее нынешними муками так, что она уже не могла отличить реальность от видений.

Она молила Мадонну о милости.

Но лицо, которое она видела, когда молилась, было не лицом Мадонны; это было лицо Филиппа. Ей даже казалось, что она чувствует его теплое дыхание на своем лице.

— Я вернусь за тобой, — сказал он. — Не сдавайся.

Но это был лишь сон.

Тулуза

«Я вернусь за тобой, — думал он. — Не сдавайся».

Был холодный, ясный день, флаг Тулузы развевался на северном ветру. Город приобрел определенную известность. Филипп слышал, как путешественники говорили о нем в Бургундии; прекраснее Парижа, говорили они, и уж точно прекраснее Труа. Они считали, что на его горизонте более трехсот башенок и башен, хотя он не знал, кому бы пришло в голову их всех считать.

И церквей тоже: вот круглая базилика Сен-Сернен, вот квадратная башня Сен-Этьен, а вон там Нотр-Дам-де-ла-Дорад, рядом с белыми стенами церкви Дальбад и Сен-Ромен, все сгрудились, как большие корабли в портовой гавани.

Розовый гароннский кирпич светился на солнце.

Зрелище, достойное восхищения; но стоило войти в ворота, как нависающие дома и шесты с рваным бельем заслоняли небо, и Тулуза становилась чем-то менее прекрасным.

На улицах их задержали ослы с качающимися грузами и крестьяне со стадами сероспинных овец. Телеги проделали в грязи глубокие колеи, которые заполнились всевозможным мусором; вонь сбивала с ног.

Он услышал крики; увидел толпу молодых людей, все в черном и с черными знаменами, вооруженных мечами и дубинами, столкнувшихся с другой ревущей толпой с красными крестами, нашитыми на белые одежды. Люди бежали, высыпая из переулка на главную улицу. Еще больше крови на камнях. Даже во владениях самого графа война все еще бушевала.

*

Его провели через дворец, как прокаженного, и, продержав в ожидании большую часть утра, наконец направили в отделанную панелями комнату; слуга скривил губу при виде его грязных сапог и рваной куртки. В этом и была проблема со слугами: через некоторое время они начинали считать дом своего хозяина своим собственным.

Его представили главному секретарю графа, Бернару де Синьи, плотному человеку, чья непримечательная внешность не вязалась с одеждой, которую он носил, — все из богатого шелка и реймсского полотна. Его пальцы были унизаны кольцами из янтаря и серебра. Раймон предупреждал его ожидать обтягивающую одежду и щегольские манеры; он говорил, что придворные на юге никогда в жизни не обгладывали мясо с кости.

Филипп и раньше знал таких людей, как де Синьи, и все они пели одну и ту же песню: «Будем осторожны, нам следует это обсудить, не торопитесь, подумайте о последствиях, давайте отправим делегацию». Эти люди не понимали тягот, никогда не видели, как крыса грызет труп или как кусок серы размером с конюшню летит на них через стену замка; никогда не были свидетелями того, как людей, ошпаренных кипятком, с полосами свисающей с спины кожи, приказывают вернуться на место у тарана.

У него были мягкие руки и рот, который улыбался независимо от глаз.

— Итак, сеньор, — сказал он, после того как их представили, и Филипп изложил свое дело. — Это… необычно. Если позволите, барон де Верси, какой интерес у такого знатного господина, как вы, в делах маленького городка в Стране Ок?

— Это, если угодно, мой личный крестовый поход. Во имя правого дела.

— Трубадуры сложили бы о вас балладу. Чего вы от нас хотите?

— Я здесь по поручению Раймона Переллы, двоюродного брата виконта Роже-Раймона Тренкавеля. Я прибыл как посол к графу Раймунду.

— Боюсь, графа Раймунда сейчас нет в Тулузе.

Плечи Филиппа поникли.

— Вы не слышали об этом?

— Я скакал день и ночь под эскортом из Монтайе.

— Который, как мне известно, находится в осаде.

— Мы прорвались через их ряды под покровом тьмы.

— Это было очень… смело.

— Положение отчаянное. Нам пришлось быть… смелыми.

— Тогда, чтобы лучше направить вашу смелость: Церковь наложила на нашего любимого графа интердикт. У них нет для этого оснований, но мы полагаем, что они хотят конфисковать его земли и используют для этого священные предписания. Граф на пути в Париж, чтобы посетить короля, а затем намеревается отправиться в Рим, чтобы лично изложить свое дело Папе.

— Я здесь, чтобы подсказать ему, что разумнее было бы изложить свое дело в Монтань-Нуар.

— Говорите свободно, сеньор.

— Монтайе находится в осаде последние два месяца, и за это время мы сдерживали эту якобы непобедимую армию де Монфора. Могу вам сказать, их силы на исходе. Герцог Бургундский и граф Неверский ушли домой, забрав с собой большую часть армии. У де Монфора осталось всего тридцать рыцарей и, возможно, пятьсот воинов, да еще несколько безбожных священников, епископов и оборванная толпа прихлебателей. Пока мы говорим, некоторые замки, сдавшиеся ему летом, уже бунтуют. Если бы Раймунд присоединился к дому Тренкавелей в этой борьбе, мы могли бы покончить с этой военной экспедицией прямо сейчас, чтобы эти крозатс полностью потеряли аппетит к войне здесь.