— Живые.

— Заносите. — Она отступила, пропуская нас внутрь. — Осторожнее с порогом, криворукие.

Мастерская. Знакомый подвал — металлические листы на стенах, блокирующие магическое сканирование. Верстак, стеллажи с артефактами, запах машинного масла и горячей меди. Дом, если это слово вообще применимо к месту, где мы прожили всего несколько дней.

Сергея уложили на ту же лежанку, на которой он приходил в себя после ранения — в первый наш визит. Круг замкнулся, подумал я с мрачной иронией.

— Агриппину вызвать? — спросила Василиса.

— Утром, — сказал я. — Ничего срочного. Ему нужен отдых, а не зелья.

— А тебе?

— Мне — тоже отдых. И еда.

Василиса кивнула и ушла наверх. Через десять минут спустилась с миской каши, куском хлеба и кружкой чего-то горячего. Без лишних вопросов — потому что умная девка, понимала, что расспросы подождут.

Я ел молча, жадно, не разбирая вкуса. Организм требовал калорий — Первый Протокол сжигает энергию, и двухдневный рацион из солонины и сухарей покрыл от силы треть расхода.

Сергей уснул почти сразу, как лёг. Я слышал его ровное дыхание — спокойное, глубокое. Хороший знак. Витязь-2М восстанавливается быстро, если дать ему покой.

Гоша и Фома откланялись — им нужно было вернуться к отряду, в церковный квартал. Я поблагодарил обоих. Гоша кивнул молча, Фома — широко улыбнулся. Молодые, живые, целые. Им повезло.

Когда дверь за ними закрылась, Василиса села напротив меня. Скрестила руки. Посмотрела тем самым взглядом — холодным, оценивающим, без тени сентиментальности.

— Рассказывай, — сказала она.

Я рассказал. Не всё — далеко не всё. Про штурм, про бой, про пленных. Про то, что лаборатория уничтожена. Имя придворного агента не упоминал — это знание могло стоить ей жизни. Про Техно-рыцаря — тоже опустил. Не потому что не доверял, а потому что меньше знаешь — дольше живёшь. Старое правило, работавшее и в моё время, и в это.

Василиса слушала, не перебивая. Когда я закончил, помолчала.

— Пятеро погибших, — сказала она. — Из церковников.

— Да.

— Я их не знала. — Пауза. — Но они пошли туда ради этих людей. Ради тех, кого вытащили.

— Ради этого и не только.

Она кивнула. Не стала развивать тему — поняла, что за «не только» стоит то, о чём я молчу. И приняла это молчание. Практичная, умная, без иллюзий. В другое время и в другом мире из неё вышел бы отличный офицер разведки.

— Пока вас не было, — сказала она, меняя тему, — в Нижнем тихо. «Ржавые» совсем притихли — после того, что вы с ними сделали, и после церковной печати на моей двери. Зато наверху…

— Что наверху?

— Слухи. Князь совсем плох — говорят, не встаёт с постели уже неделю. Лекари при нём безвылазно. Наследники… — она поморщилась. — Владимир перевёл свою дружину из загородной резиденции в городские казармы. Сто двадцать мечей, не считая магов. Андрей ответил тем, что удвоил стражу Магического Совета и, по слухам, нанял вольных магов из Нижнего — человек двадцать, может, тридцать.

Внутри у меня что-то неприятно сжалось. Предчувствие, которое в моей прошлой жизни называлось «оперативной интуицией», а здесь, видимо, списалось бы на чутьё охотника.

— Как скоро? — спросил я.

— Что — как скоро?

— Князь. Сколько ему осталось?

Василиса пожала плечами.

— Кто знает. Архимаг, сто двадцать лет у власти… Он может протянуть ещё месяц, может — год. А может умереть завтра. Целители при нём — лучшие в княжестве, но даже лучшие не всесильны. — Пауза. — Но люди наверху уже не ждут. Они готовятся.

Замечательно. Просто прекрасно. Мы влезли в войну с тайной организацией, которая пятьдесят лет выстраивала сеть агентов, лабораторий и покровителей — и как раз в тот момент, когда княжество стоит на пороге кризиса престолонаследия. Два наследника, каждый из которых способен стереть с лица земли небольшой город, и кто-то из их окружения работает на «Наследие».

Это не просто война. Это минное поле, на которое нас занесло без карты.

— Спасибо, — сказал я. — Ложись спать. Завтра будет длинный день.

— Я знаю, — ответила она и поднялась. На пороге обернулась. — Костров.

— Что?

— Хорошо, что вернулся.

И ушла, не дожидаясь ответа. Вот за это я её и ценил — за умение сказать ровно столько, сколько нужно, и ни словом больше.

Утро началось с Тихона.

Он появился рано — я ещё не успел толком проснуться, когда условный стук раздался в дверь. Открыл, впустил. Тихон — массивный, грузный, с красным от холода лицом и инеем на бороде — протиснулся в подвал, огляделся.