— Витязи — для крови и стимуляторов. Техно-рыцари — для чего-то ещё. Импланты? Технологии? Или… — Сергей не закончил.

— Или рабочая сила, — закончил я за него. — Боевая. Разбудить, подчинить, использовать.

— Подчинить Техно-рыцаря — задача нетривиальная. Даже в наше время у них были протоколы независимости, встроенные на аппаратном уровне. Они не роботы.

— Нетривиальная — не значит невозможная. Особенно если ты будишь его в мире, где он ничего не понимает, никого не знает и полностью зависит от того, кто стоит рядом с его капсулой.

Сергей замолчал. Потом кивнул — медленно, тяжело.

— Да. Ты прав. Если «Наследие» разбудило Ворона тридцать лет назад и всё это время работало с ним…

— Тогда Ворон мог быть вполне лоялен. Тридцать лет — достаточно, чтобы бывший враг стал своим. Особенно если ты единственный, кто предложил ему место в новом мире.

Дорога поднялась на холм. Внизу, в долине, лежала деревня — Горелово, та самая, через которую мы проезжали по пути в Каменку. Живая, но настороженная. Из труб шёл дым. На окраине паслись козы.

Мирная картинка. А мы ехали мимо с кровью на руках и знанием, от которого хотелось не знать.

— Сколько их может быть? — спросил Сергей. — Техно-рыцарей в капсулах, по Европе и дальше.

Я прикинул. В нашей программе было около двадцати пяти тысяч Витязей — все поколения, все модификации, от первых экспериментальных М1 до серийных М3. Но к концу войны от этого числа осталось меньше пяти процентов — чуть больше тысячи. Остальных убили Техно-рыцари, Небесные Солдаты, артиллерия, авиация, химия, биология и прочие прелести индустриального истребления. Тысяча выживших — и из них неизвестно сколько успели уйти в криосон до того, как мир окончательно рухнул.

У Техно-рыцарей цифры были сопоставимые — не меньше, скорее больше. Немцы, французы, британцы, американцы — у каждого своя модификация, свой производственный цикл, свои потери. Если к концу войны у них выжило хотя бы столько же, сколько у нас — тысяча-полторы — и если хотя бы десять процентов капсул пережили три века…

— От ста до ста пятидесяти, — сказал я. — В лучшем для нас случае. В худшем — больше.

Сергей помолчал.

— Потенциальных Воронов.

— Потенциальных Воронов. По всему континенту. В капсулах, о которых «Наследие» может знать — а может и не знать.

Мы замолчали. Некоторые цифры лучше переваривать в тишине.

На третий день, ближе к вечеру, я увидел Новомосковск.

Сначала — Иглу. Княжеская Башня, белый металл и руны, торчащая над горизонтом, как палец, указывающий в небо. Потом — стены, тёмные, массивные, с башнями через каждые двести шагов. Потом — дым тысяч печей, и запах большого города, который ни с чем не спутаешь: навоз, жареное мясо, выделанная кожа, магический фон, человеческий пот и надежда.

Триста тысяч душ за этими стенами. Самый большой город, который я видел в этом мире. И при этом — жалкий посёлок по меркам того мира, который я помнил.

Даниил остановил колонну за полверсты от южных ворот. Подъехал ко мне.

— Здесь расходимся, — сказал он. — Мои люди войдут через церковные ворота — восточные, нас там не досматривают. Пленных я заберу с собой — разместим при монастыре, пока не определимся, куда их. Ты с Сергеем — через южные, как обычные путники.

— Понял.

— Сегодня отдыхай. Завтра вечером — я приду.

Я посмотрел на него.

— Куда?

— К тебе, — сказал он. — Василиса знает дорогу через подземный ход. Я пришлю Тихона утром — он передаст время.

Коротко. По-деловому. Ни лишних слов, ни пафоса. Развернулся и поехал к своим. Тридцать с лишним бойцов, уставших, побитых, потерявших пятерых товарищей — и с информацией, которая стоила этих потерь. Стоила ли? Даниил скажет, что да. Я — промолчу.

Южные ворота встретили нас привычной процедурой: кристаллы-детекторы, два мага-сканера, стражник с подорожной книгой. Три медяка за вход. Я назвался охотником из провинции, Сергей — моим товарищем, пострадавшим на охоте. Никто не стал копаться — раненый мужик на носилках и усталый охотник с перевязанной рукой не вызывали подозрений. Таких в столицу въезжает десяток в день.

Внутренняя застава между Средним и Нижним городом — ещё медяк. Грязные улицы, знакомый запах. Квартал жестянщиков. Узкий проулок, ведущий к мастерской.

Я постучал условным стуком — три, пауза, два, пауза, один.

Дверь открылась через десять секунд. Василиса стояла в проёме, в рабочем фартуке, с масляным пятном на щеке и разводным ключом в руке. Посмотрела на меня. Посмотрела на Сергея, которого Гоша и Фома тащили на импровизированных носилках.

— Живые, — констатировала она.