Крик вонзается, как кинжал, в мои уши и в сердце. Он разрывает мое тело, словно зазубренное лезвие. Это такой крик, который отдается в твоих костях, безвозвратно разрывающий тебя изнутри, и ты инстинктивно знаешь, что тебя никогда не удастся собрать снова.

Я баюкаю ее в своих объятиях, жалея, что не могу защитить ее от того, что разбивает ей сердце. Она сопротивляется мне, но я отказываюсь отпускать ее, когда оборачиваюсь.

Мое сердце разрывается из-за нее, и мой собственный стон боли вырывается из груди.

— Нет.

Талия

Сколько раз жизнь может разорвать тебя в клочья, прежде чем не останется ничего, что можно было бы сшить обратно?

Север держит меня в своих объятиях, баюкая, утешая. Всего секунду назад в моей груди было легко от облегчения, что у нас все в порядке. Теперь мое сердце разлетелось на осколки острее стекла, сверкающие в тусклом солнечном свете.

Один из немногих людей, которые когда-либо по-настоящему любили меня, умирает, пачкая розовый пастельный пол алым. Другой так сильно рыдает над любовью всей своей жизни, что я боюсь, что он уйдет вместе с ним.

И это все моя вина.

— Тэлли, dolcezza, нам нужно идти. Они могут вернуться.

Мольба Севера вырывает меня из моих мыслей. Я отбрасываю чувство вины, что моя вендетта, что я стали причиной этого, и качаю головой.

— Тэлли...

— Нет! — Я вырываюсь из его объятий и ползу по треснувшему и разбитому стеклу, чтобы добраться до моих nonni.

Может быть, с ним все в порядке. Может быть, я смогу зашить его, как зашила рану. Может быть...

Но как только я добираюсь туда и вижу Джио, баюкающего моего nonno Тони, я не могу спрятаться от правды.

Из груди Тони вытекает кровь, похожая на несколько темно-красных капель краски на бумаге. Его карие глаза быстро моргают, пытаясь сфокусироваться на муже.

— Любовь м-моя. — Тони поднимает руку, чтобы коснуться лица Джио, но Джио яростно трясет головой и продолжает по-итальянски.

— Не напрягайся. Мы вызовем полицию. Приедет скорая и спасет тебя...

Тони кашляет, отчего кровь быстрее стекает по его рубашке. Тот факт, что на его лице нет боли, приносит облегчение и ужас одновременно. Боль означает, что ты жив.

— Мы справимся с этим. Мы пережили флот, не так ли? — Джио пытается рассмеяться, но слезы уже свободно текут по его щекам.

Глаза Тони ищут меня.

— Я здесь, nonno.

Я прижимаюсь ближе, чтобы сжать его руку. Раньше это чувство всегда было таким сильным, когда он держал меня за руку, когда мы переходили улицу в школу, учились месить тесто, когда он сжимал плечо Джио, прежде чем поцеловать.

Теперь я впервые замечаю, что у него скрюченные и костлявые пальцы. Плоть легко поддается моему прикосновению, как будто у мышц под ней больше нет сил сопротивляться давлению. Его кожа тонкая, как бумага, и я беспокоюсь, что могу разорвать ее малейшим движением.

— Я полюбил тебя с того момента, как увидел, — шепчет Тони окровавленными губами. — Вас обоих.

Джио нежно вытирает румянец с губ своего мужа.

— И ты будешь продолжать любить нас. Все, что тебе нужно делать, это держаться. Помощь придет, и с тобой все будет в порядке. Просто держись.

— Любовь моя, прошу...

— Нет. Я не хочу этого слышать. Ты расскажешь мне позже...

— Этого... может не быть...позже...

— Нет! Не говори так...

Большая рука Сева сжимает плечо Джио, но ни один из нас не осмеливается отвести взгляд от Тони.

— Позволь ему сделать это, — бормочет он.

Он знает. Он знает, что это могут быть последние слова Тони.

Осознание этого обжигает мне грудь. Я ненавижу Сева. Я ненавижу его за то, что он принимает неизбежное прежде, чем я успеваю осознать это. Я ненавижу его за сострадание и понимание, когда я сломлена и зла. Я ненавижу его... и в то же время я благодарна. Если это последние слова, которые когда-либо произнесет мой дедушка, я хочу насладиться ими.

Джио сглатывает, прежде чем позволить Тони продолжить по-итальянски.