Феофан и Никита его главными помощниками были. Так каждый чего-то умеет. Учимся друг у дружки. Живем.

Потап, это человек особый. Он все знает. И не помаленьку, хорошо знает, в подробностях. Нет, пожалуй, ничего такого, что бы Потап не знал. Потому и старостой выбран.

Потаповке, а значит и всему Миру, пять лет. Шестой. Живут в поселке сто сорок семь человек. Из них только тридцать четыре ребенка, остальные — взрослые. Из детей девять малых, те, что в поселке родились, и двадцать пять — из капусты. Мужчин в Потаповке больше, чем женщин. Мужчин — семьдесят пять, женщин, стало быть, — тридцать восемь. Женщины все замужем. А мужики, которые холостые, ждут не дождутся, когда новоявленные потенциальные жены в Потаповку пожалуют. И я жду.

Я бы давно уже мог семейным быть, все-таки из пяти лет я в Миру три года. Старожил, можно сказать. Но не приглянулась мне ни одна из новоявленных, а так просто, чтобы было… это не по мне. Подожду.

Мне двадцать шесть лет. Этого я не знал, когда в Мир пришел. Возраст Потап определяет. Осматривает всего — язык, ногти, ладони, все остальное. В глаза долго смотрит. И говорит: тебе — двадцать два с половиной, тебе — двадцать лет и три месяца, тебе — тридцать ровно. Когда я в Потаповку пришел с Лаубы (я у самой воды появился, вернее, в самой воде, по колено), меня сразу к Потапу повели. Регистрироваться. Потап осмотр произвел, руки, ноги ощупал, ладонь свою долго над моей головой держал, еще дольше в глаза мне глядел.

— Ничего, — говорит наконец, — парень крепкий, без брака. Молодцы создатели, умеют работать с генным материалом. Но вот при чем здесь чуждая человеку логика?..

Но это он не мне говорил, сам с собой разговаривал. Я, конечно, ничего не понял. Так и сказал Потапу:

— Не понял?!

Он посмотрел мне в глаза еще раз, но по-другому, спрашивает:

— Что о себе знаешь?

— Илья, — говорю, — меня зовут. Больше ни хрена не знаю.

Спрашивает еще:

— Читать, писать умеешь?

Я задумался.

— Вроде бы умею, — говорю. А в голове у меня сразу весь алфавит нарисовался — с заглавными и прописными буквами. А потом еще какие-то символы вспыхнули яркой контрастной табличкой и исчезли, а алфавит русский в памяти остался. — Умею!

Произнес я это «умею» совершенно уверенно. Он в потолок уставился и говорит задумчиво, опять сам себе:

— Что-то не пойму я их. Зачем оставлять столько знаний, да еще и своими делиться? Ведь с нуля все должно начинаться, по идее.

— По какой идее? — спрашиваю. — По чьей идее?

Потап не ответил на мои вопросы. Походил по комнате, потом ко мне подошел и говорит:

— Парень ты не простой, я это даже без приложения руки увидел, сразу же, как ты вошел в эту комнату. В тебе потенциал большой заложен, может быть, не твой потенциал. Не из прежней твоей жизни сварганенный. Имплантированный. Не таращи глаза, вижу, что не понял. Поговорим с тобой позже, когда скрытый в тебе потенциал наружу начнет прорываться.

— А он начнет? — спрашиваю.

— Я, — отвечает, — в этом не сомневаюсь. Просто так в Мире ничего не происходит. Если в человеке заложено что-то, какой-то талант, скажем, то рано или поздно этот талант проявится.

— А во мне какой талант? — спрашиваю.

— Поживем — увидим… — задумчиво сказал Потап. — Да! Двадцать три года тебе. Это твой биологический возраст. А по местному летоисчислению, твой день рождения — второе июля второго года от сотворения Мира.

Поживем — увидим…

Пожили.

Никаких особых талантов я в себе долго обнаружить не мог. Не было их. Разве что поселковым Ботаником стал. Но разве ж это талант? Я своему таланту всех поселян научил. И атлас растений, что в окрестностях Потаповки растут, составил. Сначала в уме все по полочкам разложил, названия каждому лютику придумал. Названия сами собой на ум приходили. Может быть, это и есть ГЕНЕТИЧЕСКАЯ память? Может быть, я и раньше знал, как они называются? Знал, забыл, а тут вдруг вспомнил? А названия красивые! Ландыш, например. Черемуха. Бузина. Ива. Ветла. Осока. Молочай.

Потом, когда Кузьма изобрел бумагу, я все свои знания на бумаге изложил, и атлас в виде толстенной книги смастерил. Толстая книга получилась потому, что листы бумаги толстыми у Кузьмы получались, как блины из пшенично-травяной муки. Атлас я у себя хранил, но каждому поселянину он доступен был. Атлас мой стал первой книгой в Потаповке. Потом и другие появились, но сперва он. Поселяне его читали, многие возмущались:

— Какая же это черемуха? Я что, черемуху не знаю?

— А какая она, по-твоему? — спрашивал я.

Поселянин задумывался, растерянно вспомнить пытался, но вспомнить не мог. Махнув рукой, соглашался:

— А, пусть черемухой будет. Какая разница?

Действительно, какая? Никто не знал, как выглядит черемуха или другое растение, но постепенно выяснялось, что названия эти не я придумал. Кое-кто из поселян мои названия помнил. Но только названия.

Некоторые названия еще до меня возникли. Например — капуста. Или орех. Или пшеница. Пшеницу Потап придумал. Сам нашел за Лысым Пригорком несколько невзрачных стебельков и придумал ее для еды выращивать. Когда в Потаповку Людмила пришла, они вдвоем стали пшеницу выращивать. Потом еще помощники нашлись: кто из первых, кто из новоявленных. Работа на поле закипела. В конце четвертого года от сотворения Мира каждый поселянин, — и ребенок, и взрослый, — по осени получил по березовому туеску зерна. На будущий посев Потап оставил сотню туесков.