— За успех нашего общего дела! — преложил выпить Роман. Встали, чокнулись, выпили. Роман собрал документы в скоросшиватель и встал из-за стола.

— А теперь, дорогие мои друзья, позвольте откланяться.

У меня недоуменно вытянулось лицо. Костя икнул и спросил:

— Что, уже уходим?

Надавив на плечо Кости, Роман посадил обратно его на стул.

— Нет! Ухожу я один, а на этот раз ты остаешься.

Он повернулся ко мне:

— Не считай меня, дорогая, за циника, но я возвращаю тебя обратно в те руки, из которых принял.

Не стала я его разубеждать, что его воли, воли Романа, в появлении его в моей квартире не было ни грамма. Я сама привела бычка на веревочке.

Роман сделал театральный жест рукой, будто сбросил с плеча тяготившую его плащ-накидку, и направился в прихожую. Его догнал Костя.

— Подожди, но мы же так не договаривались.

Роман развернул его в сторону гостиной.

— А мы с тобой вообще ни о чем никогда не договаривались. Это я по великодушию своему оставляю тебя наедине с Эдит, а, поверь мне, мог бы этого не делать. — Он нагнулся к Костиному уху и тихо прошептал: — У меня другая женщина.

Роман думал, что я об этом не знаю. Все я знала. С месяц назад я их увидела.

Но еще до этой женщины, с год назад, я объявила Роману, что беременна. Установила точно и объявила. И знаешь, что он сделал? Он быстро нашел мне врача. Не обрадовался, не побежал за цветами, не поднял бережно меня на руки, а угрюмо объявил:

— По нынешним временам иметь детей — плодить нищету. Они что, мне спасибо скажут? Давай жить так! Рано детей заводить. Надо сначала на ноги стать.

У меня все сжалось и заледенело внутри. Мы с ним с первого дня, как-то с обоюдного, молчаливого согласия обходили этот вопрос. И вот табу было мной нарушено. Роман свозил меня к хирургу и в тот же день привез обратно. Два дня пролежала я как убитая и только на третий день подошла к плите.

— Что тебе приготовить? — глухим голосом спросила я его. Наши отношения затянуло коркой льда.

А потом появилась у него эта женщина. В Москве редко так бывает, но я совершенно случайно его увидела. Она подвезла его на нашу улицу и за остановку высадила. А я в тот день пошла в дальний магазин, чтобы купить ему свежего хлеба, и увидела, как они на прощанье поцеловались.

Номер машины я запомнила, а на неделе обратилась к гаишнику, мол, в машине с этим номером забыла зонтик и коробку с обувью. Через свою справочную он назвал мне ее фамилию, имя и отчество и дал домашний адрес. Домой к ней я, конечно, не пошла, а вот доглядела много интересного. Она была директрисой большого универмага.

Последнее время Роман был угрюмым и раздражительным. А я ему, как нарочно, не давала повода сорваться. Жду, а время идет. Смотрю, он предлагает фирму создать, третью часть в ней мне, и еще Костю Мясоедова пригласить.

Честное слово, сначала я не поняла, что это такое, только потом до меня дошло, что этой долей хотел замазать свою совесть. Откупными, отступными были эти тридцать процентов. И Костю Мясоедова пригласил с той же целью. Насчет Кости отдельный разговор. Там все намного проще.

Подспудно чувствовала я, что Роман не сегодня завтра уйдет. Чувствовала, что он сам себе простить не может грех годичной давности, что свозил меня к хирургу. Только возврата уже нет. Врач мне сказал тогда, что я больше не буду иметь детей.

В тот самый миг, когда Костя Мясоедов объявил про бордель, а Роман на это оскорбительное заявление не прореагировал как мужчина, я поняла, что он уйдет сегодня.

Он нас просто свел обратно вместе, а разбираться мы должны были сами.

— Покедова, любовнички! — прозвучало с порога квартиры. Хлопнула входная дверь, и мы с Костей остались вдвоем.

— Ты остаешься? — спросила я Костю.

Он мощно выдохнул:

— Остаюсь! Я этого героя сколько раз собирался прийти и спустить с лестницы. Если бы ты только знала, — повел он головой в сторону закрывшейся двери… Я не тряпка, чтобы каждый день об меня ноги вытирать. Когда мне плохо бывало, я всегда ложился на ту кровать, что вы мне в насмешку на свадьбу подарили. Она на даче, под яблоней, в дальнем углу сада стоит… Эдит. Золотая ты моя спелая вишенка. С каким благоговением мысленно я каждый день шептал твое имя. Ветер листву пошевелит, а мне слышится — Эдит. Ручей журчит, а мне кажется, моя ненаглядная со мной говорит.

Эдит замолчала. Легкая улыбка осветила ее лицо.

— Златоуст он, Костя Мясоедов. В тот раз он остался надолго.

— Как — в тот раз? — не поняла Елизавета. — Разве он несколько раз приходил-уходил?

Эдит печально кивнула.

— Сам он никуда не уходил, его просто приезжала и забирала академическая семья Печкиных. Скандалить с ними я не могла, не в моем это характере. Отец он уже был.

Рабочий день закончился.

Елизавета увидела, как сотрудники их фирмы из коммерческого отдела потянулись домой. Шесть часов. А вот к подъезду подкатил джип Кости Мясоедова. Он вышел с тортом. Ну, еще небольшое усилие, подумала Лиза, складывая в стопку папки с документами, и можно домой.