Тяжелая суковатая палка нависла над головой Кости. Костя Мясоедов, едва касаясь кончиками пальцев плеча девушки, неумело привлек ее к груди.

— Ну, так-то лучше! — одобрительно заявила старушенция, опуская на землю костыль. — Гляди у меня, бессердечный обольститель, обратно буду идти, чтобы твоя девушка улыбалась!

Косте что-то начало жечь ногу, но он боялся пошевелиться — и дождался. Стряхнул он сигарету только в тот момент, когда терпеть дальше не стало сил.

— Я, может быть, могу чем-нибудь помочь? — нежно, подушечками пальцев едва прижимая к себе вздрагивающую незнакомку, с придыхом спросил Костя. Сердце и мозг у него теперь коротила одна-единственная мысль, как бы девушка не встала и не ушла. Не ушла она, а рассказала свою, как ей казалось, горькую историю.

— Помочь? Чем тут поможешь?

Малознакомые люди легко раскрывают друг перед другом душу. Бытует мнение, что необязательность последующих встреч делает людей чрезвычайно, до неприличия откровенными. Поездки на поезде на далекие расстояния лучшее тому свидетельство. Между тем если непредвзято посмотреть на это утверждение, то откроется оборотная, скрытая сторона медали. Незнакомому человеку рассказчик излагает свою версию, свое видение событий; картина, нарисованная им, почти всегда имеет единственный окрас, темный или светлый, он в лучах славы или несправедливо обижен. Есть одна правда, одна истина, и рассказчик — ее пророк. Внимающий ему да будет благословен.

Костя Мясоедов был далек от этих прописных истин, но он ужасно хотел вечно видеть эту пахнущую солнцем головку у себя на груди и поэтому непроизвольно избрал правильную тактику. Как змий, он осторожно гладил ее по плечу и приговаривал:

— О, диво дивное! Нет! Она — луна! На небосводе нашем сером. Извивы локонов щекочут сердце мне. Ее устам готов курить я фимиам. От восхищенья я спросить не смею, как звать тебя прекрасная княжна? Есть милость божия на свете, сошла на грудь мне благодать. Я за нее готов рыдать…

Переборщил он или девушка наконец пришла в себя, но она так же быстро, как уронила ему на грудь голову, быстро подняла ее. Чуть-чуть припухшие глаза с удивлением смотрели на Костю Мясоедова. Девушка провела рукой по лбу, как бы отгоняя наваждение.

— Вы кто? Поэт?

— Я? — Костя смотрел на прожженные штаны. — Я погорелец!

— Бог мой. Сигарета горела, а вы терпели? — спросила девушка.

— Я боялся пошевелиться. Вам легче сейчас? — спросил он и тут же вставил комплимент: — Вы божественно прекрасны!

Когда старуха с клюкой шла обратно, на скамейке царили мир и покой.

— Ну, то-то! — удовлетворенно заявила она. — Вот и смотри на нее, молодой человек, все время такими влюбленными глазами.

А горе девушки, как оказалось, было обычной житейской прозой. Не вовремя она пришла домой. И застала… Молодой супруг лишь успел натянуть одеяло до подбородка, а двуногая мышка-норушка спряталась за дверцу шкафа. Измена. Конец жизни… Резкий хлопок дверью, стук каблучков по лестнице, и оскорбленная Эдит оказалась на улице, а потом и на груди Кости Мясоедова. Но все это он узнал потом. А пока Эдит, с ужасом глядя на содеянное, предложила Косте заштопать брюки.

— Я ведь профессиональная швея. Заштопаю так, что от новых не отличите.

— Я тут недалеко живу! — пролепетал Костя.

— Вот и отлично! Через десять минут я приведу их в прежний вид!

Слезы высохли на лице у Эдит. Дорога до Костиного дома заняла пять минут.

Костины родители тихо вошли в квартиру. Незнакомая девушка несказанной красоты штопала брюки в гостиной.

— А где Костя? — окинув долгим взглядом девушку, спросила мать.

— Там! — спокойно ответила гостья.

Родители проследили за ее взглядом. Их дорогой сынуля, в трусах, на кухне накрывал стол к чаю. Отец многозначительно кхекнул, а мать нахмурила брови, увязав в одно: чай, Костины трусы и девушку. Родители предложили пить чай в гостиной. Мать бросила сыну первые попавшиеся под руки штаны.

— Оденься, бесстыжий!

Мать Мясоедова грозным молчанием собиралась нагнать на гостью страху. А с девушки как с гусыни вода. Она с удовольствием стала помогать накрывать на стол. Мясоедиха успела тихо шепнуть мужу:

— Ты глянь, как она уверенно достает посуду из серванта, будто не первый раз в этом доме.

Муж, не в пример жене гордый за сына, одобрительно буркнул:

— А она ничего, призовая. Вот тебе и сынуля-тихоня! — И восхищенно добавил: — Сукин сын, какой кусок оторвал.

— Оторвал!.. Ты на ее руку глянь!

У матери, вырастившей единственного сына, черные мысли зароились в голове: у гостьи на руке золотилось обручальное кольцо. Такой ли партии достойна ее единственная кровиночка? Она напомнила мужу: