А вот затем…

— Сестренка, дорогая, как же я рада тебя видеть. Что же ты стоишь на пороге, проходи скорее, — донеслось до моих ушей восторженное приветствие. Я закаменел, не веря услышанному, и только бесчувственный аппарат продолжал заполнять карту памяти все новыми снимками. Пока не захлопнулась тяжелая из массива дуба дверь, я не вздрогнул и не выключил камеру, вытащив ее из зеленой завесы.

Что это — шутка? Розыгрыш? Или игра на публику? А может, действительно артистка дожидалась приезда сестры, я читал, была у нее таковая в Питере, к великому сожалению, фотографию ни разу увидеть не догадался. Равно как и снимки той, что, по идее, должна была прийти к ней.

Вряд ли это одно и то же лицо. А значит, уборщица, будь она неладна…

Я выбежал на лестницу, готовый рвать и метать, но только рвать и метать оказалось некого: лишь чисто вымытые ступени, медленно высыхавшие, предстали моим глазам. Стремительно справившись со своей работой, уборщица исчезла, оставив меня запертым в здании одного.

Я слетел вниз с какой-то невозможной, головокружительной скоростью, буквально не касаясь ногами пола, и в последующий миг оказался на первом этаже. Никого. Только вымытое пластиковое ведро и швабры стояли под пролетом в углу, ожидая нового применения. Я сжал кулаки, что-то явственно хрустнуло, только сейчас я вспомнил про фотоаппарат, который до сего момента вроде бы держал в руке.

Его не было, вернее, он был, но… я обнаружил, к немалому своему изумлению, что все время, пока разглядывал пустые ведра, зло комкал его в пальцах, словно бумажную модель. Хотя в инструкции упоминалось о металлическом пыле- и водонепроницаемом корпусе. В испуге я разжал ладонь: мой верный «Кодак» превратился в некое подобие черно-белого мячика для гольфа. В благоговейном ужасе я не сводил глаз с ладони, где он лежал; шарик стал медленно расправляться, разворачиваться, и через несколько секунд передо мной снова был знакомый фотоаппарат — в точности такой же, как и минутами раньше, до последней царапины. Вот только карта памяти была девственно чиста.

Еще два или три мгновения я тупо таращился на ладонь, риторически вопрошая себя о случившемся. А по прошествии оных осознание всего происходящего со мной, сорвав заслонку разума, разом отвечая на все возможные и предполагаемые и невозможные вопросы, затопило его; вхлестнувшись в голову, едва не вымело самую сущность мою наружу. В последний момент я взмолился о пощаде, обращаясь неизвестно к кому… Нет, известно, я понял, что вошло в меня в первый же миг наступления девятого вала; я возопил к нему, прося пожалеть ничтожное вместилище искры разума, во мгновение ока переполнившееся, и лишь в общих чертах обрисовать суть и смысл своего явления. И по зову моему вал схлынул, и в мыслях медленно начал восстанавливаться порядок.

Но совсем иной, нежели миг назад, в языке не сыщется слов, а в разуме не найдется схожих образов, дабы обрисовать его. Лишь опосредованно, через подобие подобия я мог бы описать оный: после схождения девятого вала я внезапно почувствовал в себе острие некой иглы, прорвавшей привычный мир самым навершием своим в точке моего сознания. Иглы немыслимой длины и мощи, уходившей в бездну неведомых пространств, уколовшей и меня, и мир и тотчас же на том остановившейся. Через это навершие и хлынул весь девятый вал информации. И теперь сущность моя оказалась стиснутой в углу переполнившегося разума, трепещущая, испытывающая и страх, и восторг одновременно: страх при мысли о дальнейшей судьбе своей, и восторг о дальнейших деяниях моих, без которых избравший меня, не мог осуществить задуманное. То, в чем мне по первому времени отводилась первостепенная роль. О времени же дальнейшем, неизбежно идущем на смену возвышению моему, осмотрев замысел нового властителя моих дум немного подальше по времени, я не осмелился внятно рассуждать. Довольствуясь даденным. И лишь размышляя отстраненно, с каким ликованием я принял свое предназначение — словно ребенок, получивший леденец, я немедленно согласился ехать с чужим дядей, даже не за следующими леденцами, а просто в знак благодарности готовый исполнить всякое его пожелание, — и на тот момент сущность моя искренне хотела этого, словно не понимая мотивов хотения. Или не могла понимать, введенная в искусительное заблуждение властителем дум?

Я огляделся по сторонам, щелчком сбросил фотоаппарат с ладони; блеснув напоследок, он исчез, отправившись в никуда. Посмотрев вслед ему, я заглянул в себя, пристально осмотрел забившуюся в угол разума земную сущность свою, со всеми ее восторгами и трепетами, уже новым взглядом. Привычные мысли и намерения выстроились чредой передо мною, диктуя прежний жизненный уклад, прежние устремления, намерения. Новым взглядом отыскивал в накопленной жизненной памяти ущербы и потрясения, внедренные осознания и ложные помыслы — тщетно. И понял постепенно: все чувствования эти истинны, не потревожены девятым валом, действительно принадлежат земному мне. И к ним добавлено было лишь то удивительное, необъяснимое, сверхъестественное, что ныне находится в моих руках. И для меня это новообретенное на самом деле представляет много большее, чем все треволнения о грядущем; для меня, осознавшего себя навершием воткнувшейся в мир иглы, последствия подобного дарения стали несерьезны — сам факт дарения превзошел все страхи и трепеты, вытеснив их на самые задворки разума.

Еще раз оглянувшись в сознании своем, я окончательно обрел уверенность — и в себе, и в том, кто пришел и остался во мне, — и с уверенностью этой вышел из дому артистки, решив проделать путь до места назначения пешком; властитель не был против.

Мы вышли, не замеченные стражей; «Тойота» уборщицы исчезла; впрочем, вспоминать о своей осведомительнице я не хотел. Глубоко вздохнув, перешел улицу и отправился вдоль Сивцева Вражка в сторону Бульварного кольца. Не торопясь дойдя до Гоголевского бульвара — это заняло не так уж много времени, — я пересек его. И на аллее столкнулся с девушкой, одиноко бредущей в сторону набережной.

В другое время другие мысли заставили бы меня или заговорить с ней, или не заметить вовсе, но сейчас единым мигом постигнув причины, побудившие ее отправиться в короткое путешествие, и последствия этого долго вынашиваемого шага, я захотел развеять тягостную непреходящую печаль ее, утешить, обнадежить, повернуть вспять легкие шаги. Я коснулся ее руки; тотчас же в девичьих пальцах оказалась зажата розовая роза, источавшая тонкий, нежный аромат, не свойственный подобным цветам, вообще никаким цветам из памятных мне. Не знаю, откуда взял властитель подобную розу, но в данный момент на ней оказалась привязанной бирка с короткой сухой надписью: «Rosen rose €2.50». Я только усмехнулся на этот подарок властителя. Он не понял легкой насмешки, тогда я сделал свой подарок.