Я вникнул. Некая Дерягина жаловалась, что в ночном клубе «Зомби» ее обыскала милиция, отобрала ценные вещи, расписки не дала, протокол не составила. «Ментовская баба нахально щупала меня своими лапами». Насчет ментовских лап не знаю, но протокол есть: составил капитан Палладьев, двое понятых, изъятая ценная вещь опечатана и прилагается. Жалоба пустяковая для начальника РУВД. Да нет, шла борьба с оборотнями в погонах.

Я позвонил в канцелярию Любе. Она принесла увесистый сверток — прилагаемую ценную вещь. Я разорвал полиэтилен…

Три толстые книги. Теперь в ночных клубах читают? Не почитаешь, книги на иностранных языках. Проверить жалобу просто — вызвать понятых, указанных в протоколе. Иванову и Мишкину, которые наверняка видели, щупал мент или нет. Их адреса в протоколе есть, но если повесткой, то уйдет неделя…

Я позвонил в РУВД Палладьеву.

— Капитан, проверяю жалобу по ночному клубу…

— Будете у меня брать объяснение?

— Только опрошу понятых. Как бы их доставить завтра утречком?

— Могу и сегодня.

— Когда?

— Минут через десять, Сергей Георгиевич…

— Тогда жду, — согласился я неуверенно.

Как же ему удастся съездить за двумя женщинами и доставить их ко мне? Если только они не живут в одном доме рядом с милицией или какие-нибудь арестованные?

Он и не успел: вошел в мой кабинет не через десять минут, а через пятнадцать. И представился чуть ли не по-военному:

— Здравия желаю, Сергей Георгиевич.

— Лапал гражданку Дерягину? — поздоровался и я.

— Это не гражданка, а рулон колючей проволоки.

— Ну, а что было в клубе?

— Мы с ребятами вышли на фигурантов глухой кражи из квартиры собирателя раритетов. Пропали иконы и монеты… Ну, след привел в «Зомби». Пришлось двух проституток обыскать. В том числе и эту Дерягину. Тем более у нее были книги.

— Краденые?

— Нет, не знаю, чьи.

— Дерягину раздевали?

— Как положено. У нее могли быть золотые монеты.

Если положено, то обыскивать должна женщина в присутствии женщин-понятых. Впрочем, что мне пытать капитана, когда достаточно поговорить с этими понятыми:

— Палладьев, зови их.

Он попытался встать, но не встал. Зацепился ногами за стол? Я глянул в протокол и повторил:

— Зови Иванову и Мишкину.

Теперь он и вставать не пытался. Я смекнул, что никого он не привез. Где же успеть за пятнадцать минут?

— Капитан, нет понятых?

— Есть.

— Где же они?

— Здесь.

— Где здесь?

— В кабинете.

Я огляделся полоумно. Уж не под столом ли сидят! Ведь цеплялся же капитан ногами за что-то…

— Сергей Георгиевич, понятые — это я.

— А почему ты не Наполеон? — пришлось мне усмехнуться, чтобы скрыть догадку.

— Сложились обстоятельства…

— Выдумал понятых и за них расписался, капитан?

Он кивнул. Такое случалось при составлении формальных документов. Например, осмотр вещдока, направляемого в суд. Какого-нибудь ботинка или пивной бутылки.

— Капитан, и ты ее раздевал?

— Нет, посмотрел сумку да вывернул карманы.

— Жалобщица пишет о ментовской бабе. Значит, обыскивала женщина?

— Нет.

— Но ментовская баба-то была?

— Ментовская баба — это я.

Палладьев мне нравился. Среднего роста, крепкий, русоголовый и какой-то распахнутый. Бледно-голубые глаза до того светлые, что казались отмытыми или сильно удивленными. К нему, похоже, не липла грязь, которой полно на оперативной работе. Не дождавшись моей реакции, он объяснил:

— Куртка, платок на голову, шарфик, голос изменил… В кабинете полумрак. Сошел за женщину.

— Палладьев, не ожидал от тебя…

— Сергей Георгиевич, а что делать? Три часа ночи, прохожих нет, где взять женщин-понятых? Идти ночью по квартирам? Или отпустить задержанную? А я вижу: у нее книги… Они могли быть из обворованной квартиры.

В оперативно-следственной работе тупиковых положений навалом. Бывал и я в них. Как-то выехал на самоубийство. Труп висит в квартире под самым потолком, и мне его не снять. Участкового нет, судмедэксперт с криминалистом приезжать не спешат, потому что не убийство… Старушки-понятые сжались в углу… И вот картина: хожу по лестнице, звоню в квартиры и спрашиваю: «Вынуть труп из петли не поможете?»

— Капитан, и что книги?

— Сергей Георгиевич, заковыристые.

Я взял одну. Толстая, грубая и какая-то желтушная бумага, техническая, на английском языке. Вторая была, кажется, на французском. Третья, похоже, на арабском. Палладь-ев размышлял вслух: