— Да, понимаю… А кто там живет?

— Ты, Сеня, только не ревнуй. Там четверо мужчин. Но они на меня почти и не смотрят. Один, тот, что постарше, он все в подвале работает. А другие уезжают и приезжают. Не знаю, чем они занимаются.

— Все трое уезжают?

— Нет. Один из них всегда остается. Чаще — Сергей. Но иногда Федя или Виктор… Мне даже показалось, что они все Илью стерегут. Ну, чтоб тот из подвала не выходил и побольше работал.

— Так ты говоришь, Настя, что того, который в подвале, Ильей зовут?

— Да, Илья Ильич Ромашкин. Я с ним почти не общалась. Он лет на пять меня постарше… Он смешной такой. Весь в своей науке. Ты знаешь, Сеня, как таких ребят в школе дразнят?

— Ботаниками?

— Точно!

К этому времени Арсений уже точно знал, что использует романтическую учительницу на всю катушку. Ее и сейчас можно было брать голыми руками. Но ей предстояло слишком сложное задание, и он решил закрепить ее преданность еще чем-то, кроме постели. Например, страхом или любовью к Родине. Патриотизм, он иногда держит посильнее секса…

Вечером Арсений заглянул к своему старому приятелю. Бывший ювелир и гравер Иван Бубнов занимался не совсем легальным бизнесом. Даже больше — абсолютно нелегальным!

Формально контора Вани Бубнова изготовляла для народа бланки, штампы, печати. Заказов было мало, и в свободное от работы время Иван клепал для проверенных людей разнообразные документы — от водительских прав до депутатских удостоверений.

Арсения удивило одно обстоятельство. Оно даже насторожило — уже поздний вечер, а Бубнов в своем офисе, и ни в одном глазу.

— Не узнаю тебя, Иван. Почему до сих пор трезвый? Женился?

— Не дай бог!

— Или закодировался?

— Опять не угадал, Арсюша. Я завязал по собственному желанию. По велению души. Я сейчас как английский лорд: рюмочку виски или бокал красного. И не каждый день, а так, изредка… Ты говори, Арсюша, какая нужда тебя ко мне привела. Ты же очень практичный и без повода не зашел бы.

Арсений объяснял долго и путано. Придуманная им версия казалась очень складной, но при изложении ее вслух он сам почувствовал, что обильно развешивает лапшу на уши.

Одно хорошо — Иван привык к подобным заказам. Сотни братков бродили по Москве с его фальшивками. Он предпочитал меньше знать, чтоб дольше жить.

— Итак, Арсюша, я уже забыл все твое словоблудие. Мне нужно только то, что мне нужно для работы. Да и это я сразу же забуду… Значит, ты хочешь стать полковником? Жирновато для тебя. Возрастом не вышел. Предлагаю присвоить тебе подполковника.

— Согласен.

— По должности — начальник отдела по борьбе с чем-нибудь. С оргпреступностью, например.

— Согласен.

— Из установочных данных изменим лишь фамилию. И ту чуть-чуть. Был ты Хреков, а станешь Храпов. Завтра достану тебе форму для фото. А послезавтра сдам работу.

— Согласен.

— Тогда гони штуку баксов… Как все просто стало, Арсюша! Десять американских бумажек, и ты подполковник ФСБ.

Верочка никогда не бывала на этой знаменитой улице. Почему-то ей казалось, что там только старенькие купеческие дома. Три тополя и дюжина двухэтажных особнячков. Но она ошибалась. Близость к центру Москвы сделала землю на Плющихе золотой, и тут появились солидные десятиэтажки новых купцов.

Еще раз взглянув в паспорт, Вера улыбнулась. Да и как она могла подумать об особнячке, если в документе четко стояло, что эта Ольга Сытина прописана в квартире сорок пять. Не поместится столько дверей в маленьком домике.

Она начала привыкать к своему новому имени. Актрисы умеют быстро вживаться в образ. Правда, у нее не было почти никаких исходных данных. Только сумочка той самой Ольги.

В куче совершенно бесполезных мелочей Верочка раскопала две помятые детские фотографии. Это могли быть только они — Иван да Марья, дети этой несчастной Ольги.

Долго вглядываясь в детские лица, Верочка заплакала. Не громко, не навзрыд, а так — слезы сами потекли из глаз без всяких актерских ухищрений.

Детей было действительно жалко. Если Ольга Сытина похоронена тайно и под чужим для нее именем, то и муж, и дети не считают ее мертвой. Для них она просто пропала. Ушла куда-то и исчезла. Они ждут ее, надеются, прислушиваются к любому шороху за дверью. А в это время какая-то бывшая лицедейка, стоя перед их окнами, грубо копается в сумочке их убитой матери.