— Ты научную статью цитируешь? — не выдержал Эдик.

— Ага. Моего приятеля, Жени Чорного, — не стал лукавить я. — А кем может стать зародыш человека, получивший способность размножаться?

— Половозрелым зародышем.

— Человечком с летающих тарелок. Они выглядят в точности как еще не выношенные дети. Месяце на пятом примерно.

— Дети не способны размножаться.

— Недоношенные обезьяны — смогли ведь? И потом, кто сказал, что и дальше люди будут размножаться естественным путем?

— Ну… Я бы не хотел отказываться.

— Это ты от секса не хотел бы отказываться. А бабы от родов — за милую душу! Уже сейчас некоторые предпочитают кесарево. А в будущем…

— Что?

— Вариантов много. Самый очевидный — зачатие в пробирке, вынашивание в колбе.

— Или клонирование.

— Клонирование для вида хомо сапиенс бесперспективно.

Развития не будет. А что не развивается, то деградирует. Ты думаешь, почему динозавры вымерли? Клонироваться начали!

— Так что, секса не будет? — погрустнел Эдик.

— Будет. Много. Виртуального. Секс — отдельно, размножение — отдельно. А в общем… Думаю, у человечества нет будущего.

— Почему?

В саду что-то упало — глухо, тяжело, словно Кинг-Конг сорвался с небоскреба. Пиво в стакане Вольного, стоявшем на столе, качнулось, а в моем и вовсе чуть не расплескалось — я вскочил раньше, чем поставил стакан на стол.

— Ой, мужики… — пискнула из-за кустов Валентина.

Мы выскочили на дорожку, прорезавшую розовую стену — Вольный первым, потому что сидел ближе, я — вторым. Сделали по три шага — и остановились.

Точнее, остановился Эдик, а я врезался в его широкую спину.

И тоже остолбенел.

На краю семилетнего газона, гордости Валентины и предмете насмешек соседей, лежала летающая тарелка. Именно лежала — косо, неуклюже, словно человек, которому сделали подножку. Диаметр ее был метра четыре, не больше, высота — меньше двух. Цвет тарелки все время менялся — от серебристого, через все цвета радуги, до иссиня-черного и обратно, причем пятнами, словно тарелка была одета в камуфлу с динамически изменяющимся рисунком.

Первой опомнилась Валентина, опрометью бросилась к сыну, стоявшему метрах в пяти от тарелки и ближе к нам, чем к матери. На голове Вовочки был шлем, в руках — рогатка.

— Ты как, цел? — волновалась Валентина, ощупывая сына, словно привередливая хозяйка — курицу на базаре.

Вовочка снял шлем, обернулся.

— Я не хотел… Думал, это компьютерная игра такая… — объяснил он отцу, вырываясь из объятий матери. И то сказать — десять лет, почти взрослый мужчина. Женщины вечно нас недооценивают.

— Чего ты не хотел? — обрел дар речи Эдик.

— Сбивать тарелку пришельцев.

— Как ты ее сбил?! — задал Эдик неожиданный вопрос — последний из тех, какие нужно было прояснять в данном случае. Но Вовочка юмора ситуации не оценил и чистосердечно признался:

— Из рогатки.

— Я же ее у тебя отобрал!

— Мне Мишка новую сделал…

Вовочка всхлипнул, предчувствуя неминуемое наказание, и я понял: все-таки он еще ребенок.

Вольный достал мобильник, начал нервно тыкать в кнопки.

— Что ты делаешь? — не понял я.

— Звоню.

— Куда?

— Еще не знаю… В милицию, наверное…

Эдик отключил мобильник и начал крутить любимый клок волос.

— Ты уверен, что это не галлюцинация… массовая? — решил я озадачить его еще больше.

Тарелка не подавала никаких признаков жизни, но и не исчезала.

Так галлюцинация или нет? Нужно бы подойти, потрогать, но как-то неловко.

Точнее — боязно.

— Я теперь уже ни в чем не уверен. Может, и в самом деле нужно не в ментовку звонить, а в психушку?

— Что-то не хочется мне туда…

— Звонить?

— Попадать. Тарелка сейчас улетит, а мы останемся.

Валентина, обняв Вовочку, отвела его поближе к нам, под отцовскую защиту. И вовремя: невдалеке от подбитой тарелки проявилась еще одна, побольше. Именно так — проявилась, как фотография. Сейчас уже мало кто знает, как проявлялись старинные фото, как на белом листе фотобумаги, погруженном в проявитель, медленно, словно по волшебству, появлялось изображение. Эта тарелка стояла на трех тонких опорах, но они почему-то не производили впечатления ненадежных. Ее верхняя часть быстро изменила цвет и стала зеленой, нижняя осталась голубой.