Штыков снял нагар со свечи, задумался, держа перо в руке. А на муромской-то дорожке разбойники лихие озоруют, скольких людишек поубивали да товару отобрали не счесть; может, и не доедет бочка-то до Санктпитербурха…

А ведь можно и не ждать, как то случится, своих людишек подослать в обоз — пусть бочку ту из саней выкатят под горку, будто случай такой сделался, и концы в воду.

На том и успокоился Василий Штыков, приняв решение, и даже, для жалости и сочувствия начальствующих чинов, добавил:

«А денег для обозу в Арзамасской канцелярии нету, ибо урон ныне великий был, а пошлинные деньги отправлены в государеву казну сполна, и людишки наши весьма оскудели, и многия промышляют Божием именем…»

7

— Что здесь происходит? — раздался вдруг строгий начальственный голос.

— Да вот, товарищ капитан, груз отказываются предъявить!

— Ну-ка, что у них там в накладной значится? — Усатый чернобровый капитан взял у подчиненного документ и начал его изучать. — Ты посмотри, Иванов, какой камуфляж придумали: птеродактиль! Учись, лейтенант, пока я жив, чую: икра черная, а может, спирт контрабандный… Сержант Коваленко, ко мне с оружием! — скомандовал бравый начальник. — Этого, — капитан указал на Чудакова, — на мушке держи, а ты, — обратился он к водителю, — открывай дверь, да побыстрей!

Чудаков даже не пытался что-нибудь сказать, да и гаишники, уверенные в обмане, его уже не слушали. Николай повернул ключ в замке и стал открывать одну створку двери холодильной камеры, другую тянул на себя лейтенант, а капитан, стоя в середине, готовился первым заглянуть в рефрижератор.

Как только потоки света хлынули в камеру, раздался громкий звук, будто закрутили вдруг мощную трещотку; навстречу капитану выдвинулась метровая голова, щелкнула пасть, показав огромные кривые зубы, стрелой вылетел раздвоенный язык, и жаркий выдох голубого огня начисто спалил усы и брови красавца-капитана; тот отшатнулся и повалился спиной на асфальт. В тот же миг от сильного щелчка качнулся КамАЗ, змей рванулся из камеры и, расправив перепончатые крылья, унесся на запад в безоблачное небо.

Гаишники застыли в изумлении, а сержант Коваленко, очнувшийся первым, послал из автомата вслед змею совершенно ненужную очередь.

— Эх, варвары! — только и сказал на это Чудаков.

Из доклада капитана Георгия Копьева начальнику войск ПВО Московского военного округа генерал-майору К.:

«…17 июня с. г. в 12 часов 23 минуты южнее г. Электросталь на высоте 960 метров средствами слежения ПВО обнаружен неизвестный объект, двигавшийся в направлении столицы нашей Родины Москвы. На требования снизиться и совершить посадку в указанном ему месте — не реагировал…

Объект уничтожен ракетой класса «земля — воздух» в 12 часов 42 минуты 35 секунд. Следов обшивки, фрагментов аппаратуры и проч, в районе инцидента на земле не обнаружено…»

Владимир ГУСЕВ

ВОВОЧКИ

Я люблю приезжать к Вольным на дачу. Здесь спокойно, уютно. А самое главное — хозяева не рассматривают гостей как бесплатную рабочую силу: тут подкопай, там полей, то перенеси. Они и сами — редкий случай! — приезжают на дачу отдыхать, а не на грядках горбатиться. У Вольных этих грядок и нет почти. Так, чуть-чуть, только чтобы свежая зелень к столу была.

По периметру участка — кусты смородины, крыжовника, малины, да такие густые, что лучше всякого забора ограждают от любопытных и завистливых взглядов соседей. Вторая «линия обороны» — яблони, груши, вишни, сливы. Возле домика (именно домика, а не коттеджа, даже домом это хлипкое сооружение нельзя назвать) — цветы, в основном розы. Они образуют почти непроходимую розовую стену — не по цвету розовую, хотя и такие «кирпичики» в ней есть, а по материалу. В центре участка — просторная лужайка, почти английский газон. «Почти», потому что настоящий газон десятилетиями выращивают, а Вольные эту дачу унаследовали только семь лет назад, тогда же и травой все засеяли, к удивлению и возмущению соседей.

Валентина обихаживала свои любимые розы, сын Вольных, Вовочка, выискивал в траве падалицу («белый налив», первые, самые вкусные и желанные в середине лета яблоки), а мы с Эдиком, расположившись на складных стульях в тени, возле крыльца, пили «Балтику», «троечку».

Ну, и разговаривали, конечно.

Эдик работает в отраслевом НИИ. Обычно он о своей работе мало что рассказывает, а сегодня токует, как глухарь. Видно, накопилось, накипело, наболело, нужно выговориться. Я не перебиваю, только короткие реплики иногда вставляю — словно при тяжелых родах вспоможение оказываю.

— Тема закрытая не потому, что мы натовцев обогнали и не хотим с ними секретами делиться. Ее закрыли для того, чтобы америкосы не знали, насколько мы от них отстали. Похоже, они уже испытывают шапку-невидимку, а мы…

Эдик сделал глоток из высокого стакана с надписью «Балтика», вернул его на покрытый свежей скатертью стол. На него уже упало несколько листочков, сдутых с деревьев; стрекоза облюбовала один из желтых тюльпанов, отпечатанных на скатерти. Не понимает, глупая, что тюльпаны уже отцвели.