— Ну и хрен с ним! Судак-то из мешка все равно никуда не денется! Совсем уже мозги пропили! Вырубай свет и иди трос отсоединяй!

— Не пойду. Там капсулы с газом и без электричества сработают.

— У, пьяная скотина! Сам пойду, говори, что надо делать.

— Выдерни из разъема красный провод и заблокируй пускатели капсул, потом отсоедини карабин с тросом.

— И все?

— И все. Оставил бы ты это дело до утра, Михалыч. Все равно ведь судака поймали.

— Пошел на… Думаешь, я дотерплю до утра?

Выключили рубильник, и Михалыч пошел ко второй сетке. Он успел выдернуть красный провод электронной сигнализации, но тут проснулся пьяный слесарь дядя Женя.

— Э, мужики! А чегой-то мы без света сидим? — И включил рубильник. Сработали пружины, капсулы с газом на второй сети, и парализованный Михалыч кулем рухнул в теплую воду.

Утром подняли оба мешка. Михалычу помощь уже была не нужна. А в первом мешке с остервенением бился черный трехпудовый сом. Видимо, Михалыч забагрил его за хвост, и тот от страха и боли выпрыгнул, как дельфин, вырвал спиннинг из рук и ударился о первую сеть.

После похорон Михалыча его конструкцию хотели уничтожить, но ею заинтересовались военные и увезли с собой. А браконьерство снова вначале поутихло, а теперь вот лихие добытчики опять без опаски выходят с сетями. Снова всплывают туши рыб с распоротыми брюхами, и в уловах истинных рыбаков опять все больше искалеченной мелочи. Где ты, черный судак?

Александр ЮДИН

ЧЕРТОВ АДВОКАТ

— Ах, ты… ох, ты, черт! — простонал адвокат Семен Маркович Безакцизный, массируя поясничную область. — Чтоб тебя разорвало.

Так он отреагировал на неожиданную тянущую боль в левой почке. Наверняка расплата за вчерашний ужин с клиентом в ресторации — переборщил с острыми закусками. При этом кому из них — почке или клиенту — адресовано это садистское пожелание, было неясно. Поднявшись с дивана, он мелкими шажками, словно опасаясь что-то расплескать, просеменил в туалет.

— М-м, Сатана! — раздался новый раздраженно-плаксивый возглас из-за туалетной двери. А через пол минуты снова, с болезненным шипением: — С-с-сатана!

Находился он там достаточно долго, когда же наконец вышел, то имел вид задумчивый, почти мечтательный. Но уже в ванной Семен Маркович вновь схватился за поясницу.

— Ферт, ферт, тьявол! что б фас фсех!.. — с чувством заявил он, яростно плюясь зубной пастой.

Завершив утренний моцион, он, согнувшись в эдаком полупоклоне и бережно придерживая себя за поясницу, пошаркал в гостиную с намерением лечь на диван и включить телевизор. Хотя и рано, а заснуть уже все равно не удастся.

Однако стоило Семену Марковичу переступить порог комнаты, он так и застыл с открытым ртом. И было от чего. На его любимом кожаном диване, без церемоний закинув обутые ноги на журнальный столик, сидел один из его недавних клиентов, частный предприниматель Иван Карлович Тойфель, и невозмутимо раскуривал сигару, причем не «Боливар», которые Семен Маркович держал специально для гостей, а припасенную им исключительно для себя «Кабаньяс». Одет Иван Карлович был в черный костюм строгого покроя, контрастировавший с крайней бледностью его лица; на голову себе он нахлобучил вельветовую шляпу, совершенно не шедшую к остальному облачению.

— Иван Карлович?! Вы тут как?! Зачем вы тут?!..

— Приглашен, — коротко отвечал г-н Тойфель, невозмутимо попыхивая сигарой; при этом дым шел у него отчего-то не изо рта или носа, а выбивался откуда-то из под шляпы.

— То есть как «приглашен»? Когда… куда… то есть кем?

— Ну вот, — пожал Иван Карлович плечами, — сам пригласил, а теперь манкирует. Нехорошо-с!

— Сам? Я? П-позвольте… — еще больше растерялся Семен Маркович, — это когда же? Вчера разве? Или раньше… я абсолютно не помню, чтобы я вас… да нет, я совершенно уверен, что вас я…

— Не вчера и не раньше, а только что.

— Х-хы… — Семен Маркович недоверчиво дернул головой. — Я? Только что? Как это? Чертовщина какая-то!

— Именно, — кивнул Тойфель, выпуская из-под шляпы целое облако сизого дыма, — именно, чертовщина.

— Позвольте! — спохватился вдруг Семен Маркович, отступая на шаг. — A-а… как вы здесь оказались?!

— О-хо-хо, — вздохнул Иван Карлович и поднялся с дивана, — мать моя София, какой ты непонятливый.

А потом вдруг наставил на Безакцизного тлеющий конец сигары и, тыча им, будто обличительным перстом тому в грудь, произнес с некоторым раздражением: