— Ох, не знаю, — сказал я, протягивая карту доктору Вайсу. Затем, повинуясь импульсу, спросил, понизив голос: — Может, пес с ними, с правилами? Возьмите с собой Коротина, а, доктор?

— Ну что вы такое говорите, коллега?

Я посмотрел на Томсона, глаза которого горели нездоровым исследовательским энтузиазмом.

— Тебе понятно, Джимми? — наставительно произнес он.

— Да, сэр, кабальеро, — сказал я. — Понятно.

— Хм. В таком случае займись своими делами.

«Вот так так! — сердито подумал я. — Первая трещина? Как быстро: каких-нибудь три месяца всего мы здесь вместе. Наверное, гравитационные бури так действуют…»

Дверь неожиданно открылась. На пороге стоял Сергеич — в легком скафандре, прозрачный спектролитовый шлем небрежно откинут за спину.

— Машина к поездке готова, — бесстрастно объявил он.

По часам, «Геркулес» мог все еще находиться в радиусе действия ультракоротких волн. Однако я едва не оглох, когда попытался выйти на связь с физиками. Сквозь надрывный, с резкими перепадами вой динамика слышался грозный рокот морского прибоя: всего несколько угловых градусов отделяли нейтронную звезду от плоскости восхода. Я выключил рацию и вышел из радиорубки. Так или иначе, оставалось ждать сигналов плазменной пушки.

По пути к себе я заглянул в обсерваторию и проверил, все ли там обесточено. Научная аппаратура на станции была столь преклонного возраста, что мы не рисковали держать приборы в дежурном режиме — перегревались изношенные блоки питания. Испытывать судьбу я не стал и сейчас. Занятый своими мыслями — все еще продолжал дуться на своих коллег, — я не заметил, как спустился по вышарканным трапам на жилую палубу. Оказавшись в каюте, я сел к столу и стал смотреть в иллюминатор — вниз, на лавовое поле. Минуты тянулись мучительно долго. Внезапно голубая линия разрезала небо от горизонта до зенита, и прошло несколько мгновений, прежде чем я сообразил: сигнал с горного перевала!

Ну, наконец-то! Доктор Томсон, похоже, не зря носит свой значок. Вскарабкались!

Теперь, когда напряжение спало, я почувствовал, что меня неодолимо клонит в сон. Сняв ботинки, я прилег на койку.

Перед тем как окончательно погрузиться в сладкое забытье, я подумал: «Надо будет сказать Сергеичу, что Коль-пер был женоненавистником».

Проснулся я скоро, неизвестно почему. Первой моей мыслью было: физики сейчас катят по «морю». Бледный свет фосфоресцирующего потолка озарял каюту. Все было холодным, белым и нечетким, словно смазанный снимок. Я слегка приподнялся на локте и моргнул ресницами от удивления — где я? Я лежал на корабельной койке в помещении с белоснежными стенами; изморозь пушистым слоем облепила сетевой экран и обстановку каюты. В полной тишине мне казалось, будто я слышу морозное потрескивание за стеной, хотя это было, конечно, совершенно невозможно.

Вскочив, я нажал выключатель, и каюту залил яркий свет. Морозное видение исчезло… Хотя не совсем: там, где лежала тень, снежно искрилось.

Мгновенно я осознал, что в таком беспомощном положении, как сейчас, еще никогда не был. Молнией пронеслась мысль: «Позвонить Сергеичу! Его каюта все-таки ближе к обсерватории; может, он успеет запустить детекторы…»

И тут мой взгляд упал на старенький «блиц», висевший на стене. Вероятно, кто-то из бывших обитателей каюты увлекался фотографией. Я схватил камеру. Удача — батарейка еще рабочая! Погасил свет. Не тратя времени на выбор ракурса, щелкнул кнопкой, бросил камеру на койку и, как был в носках, ринулся в коридор. Одна дверь, вторая… «Корабелы… будь они неладны!» Я лихорадочно крутил штурвальчик. Сквозь круглое оконце, на стекле которого поблескивала призрачная изморозь, я вдруг увидел Сергеича. Он остановился у своей каюты. Но пока я возился с клинкерной задвижкой, дверь за ним захлопнулась. Вверх, вверх! Не чуя под собой ног, я одолел трехэтажную лестницу (лифт, как и положено, бездействовал) и оказался наконец на командной палубе. Влетел в рубку, тяжело дыша, и сразу кинулся к пульту.

Впрочем, я опоздал. Призрачное видение исчезло раньше, чем я повернул рубильник высокого напряжения.

Я бессильно опустился в кресло.

«Так оплошать… Проморгал! Проспал! Нет, гнать меня надо со станции! Поганой метлой», — проносилось у меня в голове.

Монитор замигал; с экрана смотрел Коротин.

— Вадим, спустись ко мне, пожалуйста.

Когда я вошел в каюту, Глеб Сергеевич брился у зеркала. Увидев его за этим занятием, я невольно сглотнул и остановился.

— Как?! А я думал, что призраки мертвой станции вас должны были…

Он перебил меня:

— Мне очень жаль, Вадим, но у нас слишком мало времени!

Я вопросительно взглянул на него. Сергеич положил электробритву в ящик стола, потом сунул руку в карман.

— Я знаю, тебе это наверняка покажется странным, — заметил он, протягивая перегнутый пополам листок жесткой бумаги. — Но ты все-таки прочти. Я тебя прошу.

Я послушно развернул листок. На нем угольным карандашом крупными четкими буквами было написано: «ВНИМАНИЕ! ПРОФЕССОР КОЛЬПЕР ПСИХИЧЕСКИ БОЛЕН! В СОРОК ВОСЬМОМ ГОДУ ОН УБЪЕТ СЕБЯ И ШЕСТЕРЫХ СОТРУДНИКОВ СТАНЦИИ».

Я тряхнул головой в тщетной попытке вернуть ясность мысли.

— Это что же… предупреждение… но ведь…

— Бумага силиконовая, очень прочная, — пояснил Сергеич, видя, как пристально вглядываюсь я в записку. — Этот листок я носил в карманах десять лет. Когда улетал в отпуск, оставлял его на столе. Под включенной настольной лампой. На всякий случай. Каюту я закрывал на кодовый замок.

Я пожал плечами и свернул записку. Ах, Сергеич, Сергеич! Он что, действительно верит, что контакт с хрональными призраками возможен?! Да нет, не может быть, что за бред! Повернуть время вспять с помощью листка бумаги!!! Я заметил, как он насторожился, видимо, испугавшись, что я отдам листок обратно.